Борис ГУМЕНЮК: «Мне хочется дать прикладом в зубы всей современной литературе»

 Борис ГУМЕНЮК: «Мне хочется дать прикладом в зубы всей современной литературе»


Но кто тебе поверит, солдат,
Если ты в рифму с пафосом
Будешь говорить о войне
Бы. Гуменюк «Блокпост»

Про книги, стихи и войну. Без пафоса, откровенно. Настоящий боец и автор – Борис Гуменюк. Тиражи его «Стихов с войны» достигли 25 000 экземпляров, а продажи миллиона гривен. Послевкусие его книг горький, с ощущением присутствия войны, потому что пишет так, как летит автоматная очередь, как едет танк, говорит, что иначе писать по отношению к войне подло. Он отказался от всех художественных средств и хочет придумать новую поэтическую язык.
В интервью «Украинской литературной газете» писатель Борис Гуменюк рассказал, что будет с литературным процессом, и о новом романе. И не только это. Читайте!

— Чем был обусловлен Ваш дебют в 1993 году сборником стихов «Способ защиты»?
— Как у всех, наверное, кто приходит в литературу: своим присутствием в ней утверждать «что-то». Я всегда знал, что буду писать. И все время писал. Что-то. Первые попытки делал, когда мне было 18-20 лет. Но они, с моей точки зрения, имели незначительную художественную ценность, поэтому я не решался их кому-то показывать. И лишь в 1993-м, когда мне было 28, вышла книга «Способ защиты».
Мои домашние убедили меня не жечь рукописи, они же все равно не горят (смеется). Я отнес рукопись в издательство.
Тогда были не совсем литературные годы. Украина обрела независимость. Старое умирало, рождалось новое. По крайней мере мало родиться. В литературе – тоже. Но я до сих пор не уверен, то «новое» тогда родилось.
Что же касается книги, то это была высокая поэзия, скорее, литературная проба. Дебют. Я получил одобрительные отзывы. Это поощрило меня работать и развиваться дальше.

— Вас называют «мужчиной с джеколондонівською судьбой». Как Вы это воспринимаете?
— С какой судьбой? (смеется). Что-то в этом, пожалуй, есть. Мне приятно такое сравнение. Джек Лондон был одним из первых, кто меня «зацепил». Литературно. Сильно.
Как настоящий пацан, я в школу не ходил и фактически не учился. В 13, 14, 15 лет читать книги для пацана было неправильно. Подраться, сойтись «стенка на стенку», «деревня на деревню», сигареты, девчонки, вино – это было нормально, а книжки читать... извините. В моей среде тогда о таком было неудобно даже говорить.
Первый, кто меня поразил в мои 13 лет, был Экзюпери и его «Маленький принц», а затем Джек Лондон своими рассказами довершил дело. Благодаря этим двум сперва я стал читателем, а впоследствии – рассказчиком, а мог быть серьезным мужчиной и делать серьезные вещи.
На самом деле, у Экзюпери была биография, как и у Джека Лондона, надеюсь, я ее имею. За текстом должна стоять биография. Биографией должна быть уплачена за каждый поднятый с глибити строка. Как у Стуса. К сожалению, этого не скажешь о добрых 90% людей, которые сейчас у нас берутся писать.

— С 2006 года Вы − член Национального союза писателей Украины. В 2014-м стали лауреатом литературно-художественной премии Лиги украинских меценатов имени. Свидзинского и Бы. Нечереди, «Золотая Фортуна: «Человек года 2014», в 2016 − премия имени Я. Гальчевского «За подвижничество в создании государства», медаль «За жертвенность и любовь к Украине», лучшая книга года на военную тематику. Насколько важно для Вас как для писателя признание? Какая из наград для Вашего внутреннего «Я» на первом месте?
— Ого, как всего много. Вы еще не все вспомнили. Правду говоря, для меня это не важно. Это нужно не мне. Это нужно литературном сообществе, которая является литературным сообществом или тяготеет к тому, чтобы ею быть, и, как сообщество, имеет в своем арсенале какие-то премии.
Безразлично, какая фамилия писателя. Сегодня это фамилия моя. Так случилось. Это мог быть кто-то другой.
Община говорит: он наш коллега, литератор, в берцах, в каске, с автоматом, на войне, воюет (убивает врагов), то есть, делает работу, которая больше присуща солдату. Он первый из нашего сообщества, кто добровольцем пошел на войну и пишет с войны о войне – скажем так – весьма приличные художественные тексты. Давайте его наградим. Ибо если не его – то кого? Правильно. Никого. Действительно буйных, как говорится, мало. Остальные все умные, а для умных – выставлены буйки; так далеко, как этот, в украинской литературе еще никто не заплывал. А для чего? Рисковать жизнью? Когда можно на берегу, с удочкой, им утешаться.
Смех-смехом, но если брать 2014-15 литературный сезон, то у «Стихов с войны» конкурентов нет.

— «Стихи с войны» был номинирован на Шевченковскую премию. Литературные премии для Вас принципиальны? Если бы Вы получили Шевченковскую премию по литературе, как бы это повлияло и изменило бы в Вашем творчестве?
— Ничего бы не изменило. Я – счастливый человек. Что-то написал, немного повоевал. Поэтому предпочел бы оставить в своей жизни все как есть. Мне поздно меняться.
В других странах от премий зависят гонорары и тиражи книг. У нас, кажется, и этого не происходит. Здесь вообще о гонорарах речь не идет. Хотя, если говорить о тиражах «Стихов с войны», то они были колоссальными. В 2014 году на Форуме издателей за три дня я наторговував сумму, которая превышала 1 миллион гривен. За эти деньги я покупал военные джипы, бронежилеты, каски, тепловизоры – и все это ехало на фронт. Я понимал, что люди не книжку покупают, потому что, когда человек приносит тысячу долларов и берет книгу, то он не книжку покупает.
Если сегодня среднестатистическому прозаику сказать, что на поэтическом сборнике можно заработать миллион гривен, то он умрет от зависти. Тираж моей книги в десятки раз превышают тиражи среднестатистического романа. «Стихов с войны» продано 25 000 экземпляров. Пачками отправляли за границу. Там она стоила в среднем 10-20 евро – и за это тоже покупалось все для нужд фронта. «Стихи с войны» сыграли свою ��оль не только в литературном процессе, а, что важно для меня, – в добровольческом движении.

— Это для Вас важнее, чем отличия?
— Стране сейчас нужны солдаты. Поэтов у нас – хоть пруд пруди. С поэтами все в порядке. С солдатами плохи дела. Я стараюсь быть солдатом. Вот и все. А что значит быть солдатом? В затруднительный момент подставлять своей стране собственное плечо. А стихи... пиши, не пиши, а дети рождаются, птицы поют, дождь падает. Без поэтов дождь все равно падает.

— Как уживаются эти две разные ипостаси: романтик, человек тонкой душевной организации (фото с котятами, повесть «Та, что прибыла с неба») и воин, защитник, мужчина-боец, человек, который принимает решающие решения? Возникают внутренние конфликты в той или иной жизненной ситуации?
— Постоянно возникают. Я невыносимый человек. Всегда найду себе проблемы. Могу сгоряча обидеть человека, а потом тяжело жалеть об этом. Сначала – делаю, потом – думаю. А еще я им кацапських младенцев. Что не съем – замораживаю.
У меня позывной «Кармелюк». Когда я только приехал на войну, то рассказывал всем, какой у нас славный бандеровский край и который я потомственный бандеровец. А ребята в хохот: «Ну какой из тебя бандеровец? Ты – гайдамака, опрышко, разбойник, кармелюк». А я не против. Пусть будет «Кармелюк». Лишь бы москалям на зло.

— Поэзия, несмотря на жанровую природу, может оперативно реагировать на события. Она способна вызвать быструю эмоциональную реакцию. Свои «Стихи с войны» Вы назвали «побочным продуктом войны». Начинались они в соцсети Фейсбук. Чего Вы ожидали и как это повлияло на издание книги?
— К изданию книг я не причастен. У меня есть друзья, которые не оставляют меня. Если говорить о «Стихи с войны», то всю работу по подготовке к печати выполнил Иван Андрусяк, а выдал Сергей Пантюк. Когда оказалось, что у издательства нет средств, об этом кто-то написал в Фейсбук, люди собрали 10 000 гривен. Меня пригласили на презентацию на Форум издателей во Львове. Я был там три дня – и три дня стояла очередь за книгой.
После «Способа защиты» я больше 20 лет не писал стихов. Поэзия – это что-то детское – так я себе легкомысленно думал, − а я же серьезный писатель. Вдруг с первого дня на войне, когда я еще толком не понял, что со мной и где я, вдруг пошли эти непонятные тексты, написанные как будто в состоянии аффекта.
Это побочный продукт войны в том смысле, что я – шел воевать, − и это прежде всего, ну а писать, то уже как получится. Люди говорят, получилось. Вот и вы так говорите. Я рад.

— Книга «Блокпост», вышедшей в начале этого года, вызвала большой интерес, и есть много отзывов и рецензий. Несмотря на события, куда, по Вашему мнению, литература более направленная – усиление документальности или белетризації?
— Украинская литература не двигается никуда. Я вообще не уверен, что литература куда-то движется. Был роман XIX века, который мне не нравится, и был роман ХХ века – с Джойсом, Кафкой, который мне нравится. Я не знаю, с тех пор выработана какая-то новая литературная речь. То, что сейчас приходит из заграницы, никакое.
Как литератор я сейчас нахабнію. Такое жизнь. Мы, добровольцы, люди наглые.
В свое время юный военком сказал мне: «Дядя, тебе 50 лет, ты имеешь 120 кг веса, ты не военнослужащий, в армии никогда не служил, так что твое дело – сидеть дома. Ты у нас кто? Писатель. Вот сиди и пиши стіхи про майдан, ибо гавна сейчас столько, что капец». И тогда ты посылаешь на хрен военкома, а в его лице систему, государство, то есть – всех, идешь к соседу, покупаешь у него карабин, садишься в свое авто, приходится заправляться за свой счет, и на свой страх и риск – едешь на вОйну. Потом меня часто спрашивали: как вы попали на войну? или: как попасть на войну? И вот так: садишься и едешь. А едешь до тех пор, пока не услышишь канонаду. А тогда вилізаєш и ищешь, где свои. Приходишь к своим и говоришь: «ребята, подвиньтесь, я хочу здесь-во у вас быть. Оружие у меня есть».
Так же в литературе. Никого не надо слушать. Надо быть отважным. Иначе говоря – хочешь получить результат – не будь трусом. Літбоягузом. Или вы думаете, что трус в литературе – это что-то лучше за труса на фронте? Думай, может, стоит отказаться от старых художественных средств и приемов. Или предложить читателю новую литературную, в частности, поэтический, язык. Что? Нет такого языка? А ты для чего? – Випрацюй свою. Ничего не бойся. Плюнь на традиции и школы. У тебя нет предшественников. Ты сам по себе. Ты – доброволец. В поэзии также.
О войне нельзя писать в рифму, в столбик; здесь нет места для актерства. Для − літературщини, даже в хорошем смысле этого слова. Строка должна так выходить, как из автомата выходит очередь, как едет танк, а этот танк иногда едет через тебя или того пацана, который, еще живой, лежит рядом.
Обычно как до нас поэт говорит? − «Посмотрите на меня! Какая рифма, какой образ, какая метафора, Днепр широченный, высокие небеса, какое великое страдание народа моего! А еще какая у меня прическа и белозубая улыбка». А здесь, б****, война. И здесь так нельзя. Здесь за «высокие небеса» примером можно получить в зубы. Вот мне сейчас хочется дать прикладом в зубы всей современной украинской литературе! Ибо я принадлежу к этому сообществу как автор 25 лет. Я видел много сумасшедших чуваков и літчувіх, поэтому вы можете себе представить, каким было мое разочарование, когда выяснилось, что они только изображали из себя сумасшедших, что на самом деле они нормальные.
Настоящих сумасшедших у нас не оказалось (по Высоцкому). Все это была игра на публику, ужимки и актерство.
Что эти люди хотят? Хотят мира, покоя, тишины, уюта, достатка. Имеют право. Так, как все. Хотят творчества. А еще они хотят, чтобы я читал их книги. Ну уж нет. Вот это уже нельзя.
Средистичний украинский письмака − это дезертир. Дезертиром, за отдельными исключениями, оказалась вся современная украинская литературная тусовка. Вместо того, чтобы биться за свою страну, литература отстранилась от общественных процессов. От общественных процессов отстранилась и от войны. Война. Вот где мы есть. Война − вот что с нами происходит эти два года. Покажите мне украинского писателя на войне? Его нет. Он на ярмарке, на фестивале, на форуме. Если это украинская литература, то я не украинский писатель. Я не хочу иметь с ней ничего общего.
Каждый раз я еду туда, где мне хорошо. Где все понятно, где тишина и покой. Несмотря на бои и обстрелы. Ты мужчина – и ты делаешь мужскую работу. Из меня скверный вояка, с меня очень скверный вояка, но я могу пойти кашу варить, когда не смогу стрелять. Я чувствую причастность к чему-то. К чему причастен среднестатистический вкраїнський письмак? К чему он причастен эти 2 года? Ни к чему. Ни к стране, ни к литературе. Потом он станет на Форуме и будет предлагать купить его книги. А что там под обложкой? Ничего. Почти, как всегда.

— «Блокпост» по своей форме напоминает дневник – посты с Фейсбук. В «Дневнике» О. Довженко пытается сконструировать авторский миф войны. У него война – страдания и моральная девальвация. Доминанта – героичность. Какова Ваша визия войны?
— Война дает возможность поиска простых ответов на сложные вопросы. Смерть, страх, героизм, отвага, предательство, потеря, кровь, кровь, кровь, Отечество. Это – настоящий поиск. Это путь – стоит того, чтобы его пройти. Стоит того, чтобы об этом еще кому-то рассказать. Это – испытания. Ты испытываешь себя. Отечеством, кровью и смертью.
Мне было интересно, что я буду чувствовать, когда буду убивать (убью) человека.
Кое-кто из моих собратьев, − а среди них есть такие, что имеют три судимости, но есть и такие, у кого за плечами три высших образования и ученую степень, − говорят мне: твой опыт является уникальным. И не только для тебя − для всего литературного сообщества. То, что есть у тебя, не имел ни Ремарк, ни Хемингуэй, ни Волновой, ни Мисима. Профессиональный литератор стал профессиональным убийцей. Он убивал, убивает и будет убивать еще. И все читатели и литературоведы мира должны были бы сойти с ума от любопытства, как ты будешь (с середины!) исследовать, описывать этот феномен.
А действительно, что я чувствую, когда ловлю человека на мушку? Или это уже не человек? Враг? Человеческое существо? Вон она стоит; смотрит в сторону моей позиции, не чувствует угрозы, меня не видит, с кем разговаривает, улыбается, − выстрел, легкая отдача, легкая боль в плече, и – все, человека больше нет. Что я почувствовал? Кроме боли в плече. Что почувствовал мир? Что вы чувствуете? Ради этого стоит быть на войне. Ради этого я на войне.
Ради этого стоит погибнуть, но это уже будет многовато пафоса. В «Стихах о войне», в «Блокпосте» я уже кое-что сказал, но в основном старыми художественными средствами. Придет время – я об этом расскажу.

— В начале февраля в интервью для Общественного радио Вы анонсировали свой «большой роман о войне», где «финалом обязательно будет сожжена Москва». Ли этот замысел и на каком этапе работа?
— Россияне зря развязали с нами этот конфликт. На мой взгляд, войны еще не было. Она еще впереди. И потерь еще не было. И о войне еще никто не писал, о войне еще напишут. Кто-то говорил, что украинский Ремарк, Хемингуэй и Толстой сегодня воюют в АТО. Это еще молодые пацаны, которым по 20 лет, которые еще никогда не писали и еще даже не знают, что они имеют талант. Сейчас главное, чтобы они победили и вернулись живыми.
Следствие этой войны – распад Российской Федерации.
Мы еще только в начале пути − пробежали стометровку, а впереди − марафонская дистанция. Война будет долгой, ожесточенной и с огромными потерями.
Имею видение, как наши разведывательно-диверсионные группы, переходят границу и начинают боевые действия на территории РФ. Вижу сожженную Москву. «Здесь был Борис Гуменюк», − напишу я на руинах кремля. И это будет мой самый выдающийся роман.

— «Радует то, что и здесь живут люди. Как-то живут. Какие-то люди», − пишете Вы в книге «Блокпост». Что война изменила в сознании жителей оккупированных территорий? Как Вы это видите?
— Честно? Если без иллюзий, то я думаю, что там за нас каждый четвертый, а трое против. Что делать? Из тех трех, которые против нас, одного придется убить. Как врага. Ибо он и есть враг. А двух других заставить замолчать и принять ситуацию такой, какая она есть. Другого варианта у нас нет.
Ополченцы должны быть ликвидированы. Все. Чья вина будет доказана. Все остальные, что ходили на референдумы, митинги, должны быть лишены гражданства и права голоса, чтобы они в дальнейшем не принимали участия в управлении страной. Пусть себе живут, работают, но пусть не ходят на выборы и вмешиваются в жизнь государства. Вытеснить их за пределы страны мы не можем, а иметь их своими соотечественниками − не хотим.

— «Доброволец – это сто процентов любви в чистом виде к своей стране и к вам, дорогие наши, враги». Если бы государство слышала нас, что было бы другое?
— Если бы страна хоть раз, хоть когда-то прислушивалась к своим гражданам, которым болит эта страна, все было бы иначе. И война была бы иной. Я думаю, мы бы уже освободили Донбасс и думали, что нам делать с Крымом.
Кто-то сказал, что, если ваши депутаты воры и взяточники, это означает, что вы кретины и идиоты. Если не будет радикальных изменений, а это только через силовое противостояние или через угрозу гражданского конфликта в Киеве, то следующие 25 лет у нас будет то же самое, что было предыдущие 25.
Я не верю в Апостола Правды и Науки. Не придет на эту землю Апостол Правды и Науки. Но я верю в появление Кармелюка или Богуна. Появится Опрышко, который будет иметь хулиганскую ватагу и откажется опе��ты приказы Хмельницкого.

Общалась Нина СКОЧКО

«Украинская литературная газета», ч. 15 (177)