«Война выбрала сначала этот дом, перед тем, как прийти в твой».

«Война выбрала сначала этот дом, перед тем, как прийти в твой».


«Давид» второй час стриг дом. Среди «бояр» и «борманів», «кармелюків» и «киндратив», «белых» и «черных», «ханов» и «лєших», среди крови, вони и грубой мужской брани было необычно видеть в ОУНівському подразделении бойца с таким позывным. Он так тщательно выметал пол, вычищал, выносил во двор грязь из комнаты, где собирался ночевать, собратьям, которые за этим наблюдали, становилось немного не по себе. Очевидно, здесь, в не долгом времени, должно случиться нечто важное. Что действительно могло случиться на передовой? Боец как будто ничего такого не делал – разве доброе будничное дело – но всем было страшно, и не с руки было ему как-то об этом сказать, а по спине ползали холодные, скользкие ужи.
Плохая примета. Только отчаянные могут пренебрегать приметами на войне. У нас так убирают жилище в двух случаях – на праздник и на смерть.
Может, эта чужая хата в придонецких Песках напомнила ему Комарное, детство, родительский дом? Общего гораздо больше, чем на первый взгляд могло показаться. Чем – хотелось бы. Вот только если бы не мешки с песком в окнах, а вместо сверчка – попискивания рации (точка два вызывает небо), карематы вместо занавесок. Сорокалетний орех на весь двор, который они сажали вдвоем с папой. Его первое серьезное посаженное дерево. Тогда ему было что-то с 10 лет. Две груши. Зимние. Дули – у нас говорят. Рожают по очереди. Одна в парной, другая в нечетный год. Вишни сбились в стаю. Шумят. Присели под забором. Словно вслед за птицами собрались лететь. Друг у друга дорогу ищут. Хочется вишням полетать, но страшно отрываться корнями от земли. Цветы возле дома. Мамины. Астры. Мелко дрожат всем телом. Ночи холодные. Но цветы стоят, правда, уже на сухом стебельці.
Просто война выбрала сначала этот дом, перед тем, как прийти в твой. (Так ей захотелось.) Поэтому, чтобы она не добралась до твоего, ты покинул свой и пришел защищать этот. Поэтому сейчас в этом – ваш батальонный штаб, а не в доме твоих родителей.
Закончив уборку, Андрей умылся и нарядился в чистое. Он разложил перед собой фото жены, сына, матери и долго на них смотрел. Андрей прощался. (Если бы тогда знать!) Он подводил черту. Нет, не под жизнью. Сын священника, он знал что жизнь – вечную. Он готовился осуществить переход.
Предчувствовал Андрей смерть в буквальном смысле? Кто знает. Мы об этом никогда не узнаем наверняка. Потому что от того меняется? Ты можешь попытаться выиграть время, закопаться глубже в землю или покинуть позицию, батальон, собратьев. Бежать. Куда? Возможно, кто-то на его месте поступил бы именно так. Но не Андрей. Не «Давид». Он готовился встретить ее достойно. Лицо в лицо.
Потом Андрей долго молился. Солдаты так не молятся. Так молятся за солдат. Любимые, матери. Но это – другое. Это тоже было необычно. Он словно исповедовался. Так показалось всем.
На войне все молятся. Даже атеисты. По крайней мере здесь гораздо чаще, чем в гражданской жизни. Но с этим кроются от других. Ну, разве капеллан который попадется для коллективной молитвы, тогда уже. Для одних это интимный процесс, другим – неловко. Андрей не хотел скрываться. Он осознавал всего, что делал.
Помолившись, он накрылся спальником и сомкнул веки. Бронежилет, каска, автомат – все при нем, все под рукой, все наготове. Все...
Спал Андрей недолго. Его разбудил взрыв. О том, что это взрыв, Андрей догадался сразу, хотя до сих пор ему не приходилось просыпаться от взрывов такой силы. Это была одна из первых ночей на войне. Андрей еще ничего не знал о 152-й калибр, о САУ, о том, как снаряды ложатся в шахматном порядке; он надеялся, что у него еще будет достаточно времени об этом узнать, но в этот миг, когда первый снаряд взорвался в соседском дворе, а второй в их саду, прямо под окнами, Андрей понял – нет.
Здесь его время вышло. Далее придется заново учиться жить – без часовых стрелок, без циферблата, без этого тела, родным – без него, а ему – без них.
И тогда, в последний момент, он потянулся всем телом навстречу взрыву, навстречу снаряду, чтобы принять его на себя, чтобы только его поразило: рядом по комнатам вповалку ночевали ребята, собратья, в полтора десятка душ.
И ему это удалось. Из пятнадцати бойцов, которые в ту ночь ночевали на нашем старом штабе, – трое контуженных, двое раненых: все остальные – целые. И только один погиб. Он.
Он потянулся на встречу снаряду, чтобы дотянуться до неба. Андрей Юргана, с библейским позывным «Давид».

Борис Гуменюк