«Под Дебальцевом в нашем автомобиле было 11 раненых одновременно» – Галина Алмазова, руководитель бригады «Ветерок»

 «Под Дебальцевом в нашем автомобиле было 11 раненых одновременно» – Галина Алмазова, руководитель бригады «Ветерок»


Она спасала людей на Майдане, вывозила раненых из-под Донецкого аэропорта и с «Дебальцівського котла». Она провела на фронте три года и продолжает ездить туда, хоть и не имеет удостоверения «участника боевых действий». Она профессиональная гонщица, успешный предприниматель. Галина Алмазова – волонтер и руководитель бригады быстрого реагирования «Ветерок», Народный Герой Украины – рассказала Радио Свобода о том, почему рискует своей жизнью, что ее больше всего беспокоит и чего она хочет.

– Вы можете назвать хотя бы примерное количество выездов за ранеными и какое количество людей ваш экипаж вывез?

– Точно я не могу посчитать... Первые годы войны мы находились на фронте постоянно. И, к сожалению, практически, каждый день у нас была «работа»...

За бортовыми тетрадями количество раненых и погибших, которых вывозили мы – давно перевалило за 500. Но были периоды интенсивных боев, когда мы не фиксировали ничего – не успевали.

Шесть лет назад именно такой очень горячее время. У нас были ротации неделя через неделю. То есть, неделю мы дежурили в Песках под Донецким аэропортом, а следующую неделю мы выезжали непосредственно в район Дебальцева. Именно в Дебальцево в январе-феврале 2015 года была такая ситуация, что впервые с начала войны мы не фиксировали, сколько людей мы вывозили. Не было времени.

В течение 6-7 дней мы работали в режиме: приехали – забрали – уехали. Тогда у нас не было времени ни на сон, ни на еду, ни на отдых.

Помню, что в один из таких дней в нашем автомобиле было 11 раненых одновременно: трое лежали, другие сидели на полу, фактически друг у друга на руках...

В кабине водителя было пять человек. Я была за рулем.

– Как это – вести машину, когда обстрелы, а в кабине стонут и истекают кровью раненые?

– В Песках был такой случай, когда приехал Алексей Мочанов, и был Павел Медведь, который после ранения и госпиталя приехал в гости к своей воинской части. А мы уже тогда где-то 2 или 3 суток не спали – вывозили раненых Покровская.

Словом, я захожу в подвал, а Мочанов говорит: «Галя, покажи руку». Я, не понимая о чем речь, поднимаю руку и показываю ладонь, а Мочанов говорит Анатолий Купола: «Видишь, у нее руки не дрожат!»

Я ответила: «Приход будет потом. За час-два после всего у меня начнется мандраж, но не сейчас..», во время работы – руки не дрожат. Возможно, это профессиональное.

Конечно, очень трудно ехать, когда в салоне авто ранены, когда они стонут, а врачи и парамедики постоянно спрашивают: «Галя, когда? Когда мы доедем?!»

А ты едешь фактически по бездорожью, на большой скорости, и с одной лишь мыслью в голове – доехать и довезти живыми!

Под обстрелы мы тоже попадали, и часто. Было очень страшно. Но, думаю, срабатывали профессиональные навыки.

– Как долго вы принимали участие в ралли?

– Где-то лет десять я посвятила ралійним соревнованием. Последний раз участвовала в этапе Чемпионата Европы «Ралли-Ялта», который проходил в Крыму. Это было перед началом событий на Майдане.

После начала войны я уже не принимала участия в соревнованиях.

Только в прошлом году помогала с организацией...

Знаете, честно, я устала от руля. Пять лет непрерывного вождения большой машины... Я натерла мозоли на ладонях.

– Какие машины вам приходилось водить?

– Практически все легковые и грузовые автомобили, кроме военной техники.

– Довоенная история о спасенных детей в Крыму. Это о Вас?

–Да. На самом деле, все это произошло случайно. Я ехала встречать друзей, и должна была отвезти их в район Судака.

И вот, выезжаю я из-за поворота на горном участке дороги и вижу, что наперерез мне с горы в сторону склона катится машина. Она фактически перекрывает мне путь и я вижу: окно водителя открыто, а в салоне никого нет...

Я затормозила, выпрыгнула из своей машины, села в ту, что катилась, остановила ее, а потом отвела с дороги и припарковала в «кармане» рядом, возле скалы. Тогда, села в свое авто и поехала дальше.

О том, что в той машине спали дети, я узнала позже... Оказывается, владелец авто успел увидеть, что произошло. Он меня везде искал и написал на женском автофоруме, что разыскивает «девочку, которая была за рулем машины, номера которой он частично запомнил и наклейку женского автоклуба». Меня нашли и организовали встречу с этой семьей.

– Как вы попали на Майдан? Чем он стал для вас?

– Те, кто был на Майдане, часто говорят, что для них жизнь разделилась на то, что было до Майдана, и то, что после. Со мной так же.

До Майдана я вообще была другим человеком. Я была абсолютно индифферентной к политике, к, условно говоря, общественной жизни. Я жила своим интересам, занималась бизнесом, автоспортом.

Так случилось, что 29 ноября 2013 года я проводила совещание во Львове – там происходило совместное заседание всех наших филиалов. А утром, 30-го я узнала из новостей, что произошло на Майдане... Я отменила все дальнейшие рабочие встречи, села в машину и во второй половине дня уже была в Киеве на Майдане.

Вот тогда вся моя жизнь кардинально изменилась.

– Большое количество людей, которые не были на Майдане, или те, кто противостоял майдановцам, утверждают, что «это были зазомбированы». Что вы об этом думаете?

– Приведу один пример с Майдана.

Это было примерно 18-19 февраля 2014 года. Наша бригада волонтеров-парамедиков тогда патрулировавшая улицу Грушевского.

Ко мне подошел корреспондент вместе с оператором. Как сейчас помню, то был российский телеканал «Мир».

А я была такая вся грязная – мой горнолыжный костюм был весь в саже, моя накидка с Красным Крестом была вся в крови... Я выглядела, мягко говоря, как бомж... И они наверное так и подумали...

Вот, подходят они и начинают ставыты вопрос:

– Давно вы на Майдане?

– Вы видимо нигде не работаете?

Больше они вопросов не задавали.

– А как вы начали оказывать медицинскую помощь – стали парамедиком. Когда и как это произошло?

– Случайно, как часто бывает в моей жизни. В Михайловском соборе формировались мобильные группы медиков, которые должны были дежурить на Майдане. Это было примерно в конце декабря 2013 года. Я подошла к инициаторам и говорю, что могу дежурить вместе с медиками, а поскольку я сама не медик, то могу нести медрюкзак, могу обрабатывать раны и перевязать, потому что имею представление, как это делается. Проще говоря: предложила себя в качестве «Еще одни руки никогда не будут лишними».

И сразу же мне попадаются люди с тяжелыми осколочными ранениями в ноги...

Тогда я поняла, что могу таким заниматься, что могу помогать, потому что не боюсь крови, я способный сконцентрироваться на задаче и могу быть полезной.

Вот с тех пор и началась «моя медицина»...

Далее, там же, на Майдане, я прошла курсы Красного Креста, а чуть позже прошла еще курсы такмеду (с тактической медицины – ред.) и начала свой «путь» парамедика.

– Шесть лет прошло... изменилось Ли ваше восприятие Майдана? Что это за люди, которые начали Майдан?

– Это такие, как я, видимо... на самом Деле я видела там разных людей. К примеру, там была женщина, которая, вероятно, обошла все интернет-новости о майдане – и, в дорогой норковой шубе, которая передавала мостовую вместе со всеми.

Я видела очень много студентов, пенсионеров, бизнесменов. Как-то я подвозила шины и вместе с моей маленькой машиной подъехал большой джип. Смотрю, выходит оттуда мой знакомый – владелец крупной ИТ-компании.

И он говорит: «Галя, я смотрю, у тебя тот же перечень, что и у меня. И я почему-то не удивляюсь, что мы именно здесь встретились!»

Это я веду к тому, что люди Майдана – это совершенно разные.

– Что же это за идея, которая объединило этих абсолютно разных людей?

– На ум приходит только одно слово – Свобода.

Меня лично очень возмутило насилие над студентами. Никто и никогда не имеет права так поступать с людьми...

Если до этого я не обращала особого внимания на ситуацию в Украине, то жесткий разгон участников акции на майдане Независимости в Киеве кардинально изменил мое отношение ко всему, что происходит в нашей стране.



– Сейчас, в связи с возвращением некоторых политиков периода Виктора Януковича, даже в информационном пространстве Украины уже звучат привычные для России тезисы вроде: «Майдан – это был искусственный переворот, который спровоцировали Соединенные Штаты и Запад в целом. На Майдане все зазомбированы». И распространяется еще один тезис – «Небесная сотня погибла зря». Как вы пережили расстрел безоружных на улице Институтской?

– Для меня это самый тяжелый момент периода Майдана. Как только мыслями возвращаюсь туда, сразу вижу, как тела расстрелянных выносят из отеля... Когда их начали выносить под «Течет кача» – я просто упала на колени и начала реветь

Я была слишком истощена, дежурила несколько суток подряд... И когда их начали выносить под «Течет кача» – я просто упала на колени и начала реветь. Рядом стоял оператор какого-то из телеканалов, он поднял меня, обнял и так мы стояли, пока не вынесли всех ребят (всех, убитых на Майдане 20 февраля 2014 года – ред.)



Сейчас я тесно общаюсь с родными Небесной сотни. Для меня все это является очень болезненным, большинство погибших – это очень молодые люди.

Пусть это прозвучит для кого-то банально, но мы не имеем права их предать.

Их смерти не должны быть напрасными...

Майдан был не зря, Украину обороняли и обороняют не зря!

Я точно знаю: это все для того, чтобы была справедливость, а Украина стала реально независимой, процветающей страной.

– Сколько смертей с тех пор вы видели?

– Много... к сожалению, слишком много. Я не могу назвать конкретное количество, потому что мы работаем на передовой и все время имеем дело с ранеными и погибшими.

– Как вы стали водителем автомобиля скорой помощи на фронте? Как вы стали «Ветерком?»

– Как всегда, случайно. Я услышала о том, что на фронте нужны водители скорой помощи. Желающих было не очень много. Я предложила себя, аргументируя тем, что я профессиональный водитель, имею опыт парамедика на Майдане, и что мои навыки могут быть полезными.

Сначала меня не хотели брать, мол, «женщина за рулем да еще и на фронте»...

Но я была очень настойчивой и, видимо, мои аргументы их убедили. Так я стала водителем скорой помощи.

Проверок как таковых не было, ведь до этого я имела опыт пребывания на фронте как волонтер. Мы тогда с Алексеем Лапіріді, с Оксаной Черной и Олегом Севрюковим ездили в различные секторы линии фронта – как волонтеры.

Поэтому, что такое линия фронта и как себя вести на Востоке еще и за рулем, я уже осознавала.

Мы попадали и под обстрелы, и на неподконтрольную территорию, в различные непростые ситуации.

А «Ветерком» меня так назвали задолго до войны – это было во время ралли.

И всем нашим фронтовым медицинским машинам мы даем имена ветров.

Сами машины для эвакуации раненых нам подарили благотворители: одну благотворительный фонд города Долина Ивано-Франковской области, вторую – те самые благотворители, только уже совместно с украинцами из провинции Аликанте (Испания), а третью – хмельницкий благотворительный фонд «Патриоты Украины» и один бизнесмен из Мукачева. Потом появился еще четвертый автомобиль от организации «Госпиталь Майдана», потом были джипы переделывании под «медички» от ОО «Народный Тыл».

Буквально пару дней назад нам передал еще одну быструю бизнесмен, волонтер из Днепра, руководитель и основатель фонда «Народная армия».

Благодаря этому, мы могли одни автомобили отдавать в ремонт после поездки, а на других ездить.

Самая первая наша машина – легендарная. Она попадала и под минометный обстрел, и под обстрел «Градами» под Дебальцевом.

Один из наших медицинских джипов, разбитый вражеской артиллерией во время дежурства под Мариуполем, сейчас находится в музее АТО в Днепре.

– Как вы подбираете людей в команду?

– Я стараюсь не брать в команду незнакомых мне людей, во-вторых, тех, кто не был на фронте, потому что разница между «обстрелянным и не обстрелянным» – очень большая.

Бывали случаи, когда к нам приходили медики, или водители, которые еще не бывали в боевых условиях и они не выдерживали.

Знаете, часто то, что мы себе представляем в реальной жизни, в условиях войны таковым не является.

Поэтому я стараюсь брать в команду людей с опытом. Это бывшие военные, ветераны.

В отношении водителя, то это должен быть не просто водитель, который, условно говоря 2-3 года за рулем. Это должен быть человек с большим опытом вождения, стрессоустойчив и уравновешен, и которая, к тому же, знает «азы» оказание первой медицинской помощи.

Это обязательные «параметры», по которым мы берем водителей к команде.

Парамедиков мы сейчас практически не берем, только на усиление. В основном, у нас работают квалифицированные медики.

– Как вы проводите «вводний» инструктаж?

– Если в команде появляется новый человек, то я просто еду на дежурство вместе с ней. Тут такая ситуация, что наверное можно что-то показать только своим примером. В таких случаях все слова лишние. Как нужно действовать не объяснишь на словах. Пока человек сам не увидит, как все реально происходит – она не поймет.

– Октябрь 2014 года – это период тяжелых боев за Донецкий аэропорт. Расскажите, как вы тогда работали под ДАПом.

– Начало октября 2014 года – это период, когда мы впервые заехали в Пески. Через сильные обстрелы мы смогли заехать где-то только с третьей попытки.

Когда мы попали в Пески, то оказались, можно сказать, в самом эпицентре огня. Времени на размышления не было.

То есть, мы в первый же день в Песках сразу попали под обстрел. Мы сидели в подвале. Я хорошо помню этот день. Вечером уже шли бои.

На второй день обстрелов мы начали вывозить раненых... и «двохсотих» (погибших – ред). Поэтому не могу сказать, что была какая-то адаптация.

Не могу точно передать, что я тогда чувствовала... Но я понимала большую ответственность за все то, что мы делаем. Страх безусловно был, он есть у всех людей. Но о нем, как правило, вспоминаешь уже после всего...

– «Киборги» откровенно рассказывают как страшно было заезжать в терминалы. Под Донецким аэропортом вы пробыли почти год... случались срывы?

– Да. У меня лично подобное случилось 20 марта 2015 года, когда мы дежурили в поселке Водяное и группа одного из боевых подразделений попала в засаду. Тогда загнул «Адам» (Максим Ридзанич – старший сержант 81-й Оаэмбр, «киборг», который последним вышел из территории ДАПу на 244-й день обороны аэропорта – ред.)

После того меня впервые «накрыло». Я не спала около недели.

Я поняла, что нужен перерыв, потому что постоянное пребывание в напряжении, невозможности расслабиться или отвлечься – ни к чему хорошему не приведет.

– Мне кажется, в какой-то мере я это заметила, почувствовала... Я слежу за вашей страницей в фейсбуке, читаю ваши сообщения, смотрю фотографии. А что вы почувствовали, вернувшись в Киев, который живет мирной жизнью, благодаря тем, кто на передовой, и при этом большое количество людей вообще игнорирует тот факт, что идет война и все это время кто-то сдерживает вооруженного агрессора?

– В те годы, когда я возвращалась в Киев, то пыталась себя изолировать фактически от всего: от общества, от людей, даже от друзей.

Я могла несколько дней не выходить из дома, заказывать пиццу или еще что-то домой, смотреть дурацкие сериалы, не отвечать на телефонные звонки, кроме звонков с фронта.

Это своеобразный период «карантина», который был необходим для того, чтобы адаптироваться и понять, что происходит здесь – в мирной среде.

Наверное, через подобное проходят многие из тех, кто попадает с Востока в мирную жизнь.

Это два совершенно разные миры.

А еще есть такая вещь, что когда на фронте мы перемерзали, недоедали, ходили с мокрыми ногами, не спали – мы не болели. Очевидно, организм в стрессовом среде мобилизирует все свои силы, чтобы мы могли там делать все, что нужно. И ты там в «постоянном адреналине». А когда возвращаешься оттуда, то начинают вылезать все «болячки». И это не только тело так реагирует, то же самое и с душевным состоянием. Ты не можешь понять, как такое может быть, что там гибнут люди, а здесь у людей неизвестно что в головах

Когда ты на фронте – ты там среди своих людей, в достаточно ограниченных условиях, в определенном коллективе и в определенной конкретной ситуации. А когда ты приезжаешь в мирное среду, то ты сначала даже не можешь понять, что происходит. Ты не можешь понять, как такое может быть, что там гибнут люди, а здесь у людей неизвестно что в головах.

Это требует усилий – принять то, что это разные миры с разными приоритетами.

К примеру, тебе звонит подруга, которая полтора часа рассказывает о том, что у нее разбился телефон и она не знает, как дальше жить без него и где найти средства на новый.

Признаться – сначала не понимаешь, о чем вообще идет речь, просто не понимаешь, где здесь проблема...

– О людей в форме. В 2015 году, возможно еще в 2016-м, был период, когда было особое отношение к человеку в форме. Каждый хотел показать свою причастность к армии, или к помощи армии. Сейчас другое время... В силу разных обстоятельств: и политических, и проблем с ПТСР и ресоциализацией ветеранов, и через сам фактор влияния затяжной «окопной войны» – отношение к людям в форме изменилось. Не у всех, конечно, но все же. Насколько, по вашему мнению, это угрожающая тенденция?

– Это большая проблема, которая нарост��является, как снежный ком. Мы, волонтеры и ветераны, довольно часто обсуждаем эту ситуацию между собой. Много ребят-ветеранов, которые прошли тяжелейшие этапы войны, – сейчас отказываются надевать форму...

Вот, недавно... Моему другу, участнику боевых действий, нужно было идти на мероприятие, приуроченное трагическим событиям в ДАПі. И он отказался. Отказался по одной лишь причине – он не захотел надевать военную форму.

Этот человек далеко не из слабых, этот человек прошел бои, прошла плен...

Меня это очень поразило, очень расстроило...

И так поступают многие ребят-ветеранов. Участники боевых действий, которые прошли тяжелейшие этапы войны, сейчас отказываются надевать форму, они отказываются приходить на телеэфиры, отказываются участвовать в общественной и волонтерском жизни... Они закрываются.

Меня это очень беспокоит.

К сожалению, в нашем государстве отсутствует такая программа реабилитации бывших военных и работы с обществом в целом, чтобы такого не было.

Какая-то работа проводится, но это совсем не соответствует той проблеме, которую мы имеем.

Поэтому у многих тяжелые депрессии, а оттуда и развод, и невозможность нормально вмонтироваться в мирную жизнь, и потеря ориентиров...

Даже те, кто вернулись с фронта 4-5 лет назад, находятся в подобных состояниях.

Определенные импульсы в тот или иной период даются в знаки.

Понимаете, об этом же надо знать, это надо понимать, что человек возвращается войны, а война с ней не получается. Пережитое не отпускает и проявляется и в психологических, и в физических реакциях.

К примеру, те ребята, которые прошли бои за Донецкий аэропорт, испытывают угнетение с конца декабря до конца января. Их накрывает. Душевная боль нигде не исчезает и время от времени о себе напоминает.

Общество самоизолируется от войны, потому что оно «устало», а те, кто ценой потери собственного здоровья и собратьев, обеспечил мир – теперь чувствуют себя ненужными.

Поэтому ветераны все больше и больше изолируют себя от такого общества. А отсюда и самоубийства...

Это так ужасно! И, к сожалению, это только начало.

– Как вы думаете, с этим можно что-то сделать?

– Так, пожалуй, можно... Но я не знаю что...

– Дело Дугарь, Кузьменко и Антоненко. Как она повлияла на ветеранское среду? Я хорошо знаю Яну Дугарь... Для меня это абсурдная ситуация, которая вызывает кучу вопросов. Почему вообще это происходит с нами в нашей стране?!

– Откровенно говоря, это какая-то дикость. Для меня эта ситуация настолько непонятна, что я даже морально справиться с ней не могу.

Весь ужас заключается в том, что аргументация следствия такая, что не вызывает никакого доверия. Следовательно, возникает мысль, что на это время, в нашей стране, в подобную ситуацию может попасть каждый из волонтеров, военных или военных медиков. Да и вообще, каждый...

Я хорошо знаю Яну Дугарь... Для меня это абсурдная ситуация, которая вызывает кучу вопросов.

Почему вообще это происходит с нами в нашей стране?!

– Вы успешный человек, имеете большой опыт работы в бизнесе, вы можете в любой стране найти себе место и способ заработать на жизнь. Вы не думаете о том, чтобы уехать? Это моя страна, мое государство. Да, сейчас она болеет, к сожалению, и именно поэтому я сейчас должна быть здесь. Покинуть страну в тяжелый период – я считаю предательством

– Я довольно часто сама себе задаю этот вопрос. Опять же, возвращаясь к теме Майдана. До начала Майдана у меня были планы покинуть Украину. У меня были предложения работы в Чехии, в Польше, во Франции... но начался Майдан.

Банальный пример – когда у тебя в семье кто-то заболел, то ты же не оставляешь его и не пытаешься сбежать. Это моя страна, мое государство. Да, сейчас она болеет, к сожалению, и именно поэтому я сейчас должна быть здесь.

Покинуть страну в тот тяжелый период – я считаю предательством. На этом тяжелом этапе я тоже не могу покинуть Украину.

– А чего вы хотите? Чего хотят люди, которых вы считаете своими единомышленниками – люди, которые выходили на Майдан, люди, которые пошли в 2014 году добровольцами или мобилизовались через военкоматы, прошли через все горячие бои и «котлы»? Чего эти люди хотят, какова их цель?

– Наверное, как и все люди, мы хотим безопасности и уверенности в завтрашнем дне. И справедливости.

Недавно мои друзья переехали жить в Польшу. Я спросила подругу – как им там живется? Она отвечала, что здесь, в Польше, чувствует себя в безопасности.

– По вашему мнению, Украина сейчас движется правильным курсом?

– Как и большинство из нас, я сейчас чувствую огромное разочарование. Я не понимаю, что происходит в нашей стране! Несмотря на все разговоры о мире, в течение последних трех месяцев запросы на помощь «Ветерка» стали такими, как в 2014 году

Я утешаю себя мыслью, что я делаю свое дело, и это меня сдерживает от того, чтобы не упасть и отчаяние, не бросить все и не сказать себе, что «это было зря».

Как не странно, несмотря на все разговоры о мире, в течение последних трех месяцев запросы на помощь «Ветерка» стали такими, как в 2014 году.

Когда тебе звонят ребята с фронта со словами: «Ветерок, вы нам нужны!», в такие моменты ты осознаешь, что не можешь все бросить, не можешь просто взять и уйти.

Поэтому, мы не имеем права на отчаяние, не имеем права сдаваться!

– Олег Сенцов высказал мнение, что сейчас, несмотря на все жертвы, Украина возвращается в ту точку, с которой все началось. По вашему мнению это так или нет?

– Я так не считаю. Я же не вернулась в эту точку, и таких как я много. Кроме России и Путина, врагами являются все те, кто предал Украину

Думаю. Что Украина уже никогда не вернется назад, ибо слишком большая – непомерно большая цена уплачена за нашу свободу и независимость.

И те, кто прошел через эту борьбу, уже никогда никогда не будут прежними. Этот процесс уже не остановить.

Я верю и надеюсь, что Украина победит и в��е будет хорошо!

– Кого вы идентифицируете как врага? Я никак не могу понять тех, кто живет в Украине и ненавидит ее, как эти люди могут презирать все украинское. Я не понимаю, что такие люди здесь делают

– Кроме России и Путина, врагами являются все те, кто предал Украину.

Я никак не могу понять тех, кто живет в Украине и ненавидит ее!

Я просто не понимаю, как эти люди могут презирать все украинское. Я не понимаю, что такие люди здесь делают...

Таких людей мы много встречали на Донбассе в первые два года войны. Нам приходилось с ними часто общаться, потому что мы также помогали местным жителям. Но, даже тогда я не чувствовала такой обиды на тех людей, как я чувствую к тем, кто живет здесь – в Киеве, в центральной Украине. Далеко от войны и не уважает страну и ее защитников.

– А встречали ли вы российских солдат или офицеров во время своих ротаций на фронт? Был октябрь 2014 года, группа российских военнослужащих попала в засаду. Одного привезли к нам

– Да. Еще с начала войны... Это был октябрь 2014 года, группа российских военнослужащих попала в засаду. Друга привезли к нам и
мы оказывали ему медицинскую помощь, но он скончался – ранения были несовместимы с жизнью.

Алексей Мочанов, в свое время, провел расследование, что это был кадровый офицер российской армии. Потом его, за его тело, обменяли много наших военных.

– Галина, хотите вы того или нет, но «Ветерок» уже стал неким символом этой войны – женщина за рулем, которая на большой скорости под пулями спасает жизнь раненым. О чем вы мечтаете? Хочу, чтобы наша Украина стала настоящей развитой европейской страной

– Конечно, о мире в Украине. Мир, достигнутый не за счет капитуляции, а за счет восстановления справедливости.

Хочу, чтобы наша Украина стала настоящей развитой европейской страной.

Список «моих погибших» гораздо больше, чем список Небесной сотни. Я очень не хочу, чтобы все пройденное было бесполезным. Я не имею права предать тех, кто погиб, всех тех, кто ранен или покалеченный этой войной, всех, кто потерял своих

Это дело моей жизни, я не могу их предать. Я не имею права их предать – всех тех, кто погиб, всех тех, кто ранен или покалеченный этой войной, всех, кто потерял своих.

Тех ребят, с которыми мы дежурили, которые были рядом, которые прикрывали нас, когда мы вывозили раненых, как защищали нас – всех, кого я знала или даже не знала лично.

Если я их изменю, то не смогу уважать себя в дальнейшем.

Хочу, чтобы не болела душа, чтобы никто больше не погиб на этой войне... Хочу понимания, хочу уважения к тем людям, которые защищали и защищают страну. Я хочу уважения к Украине

Я мірю, чтобы война закончилась.. Хочу, чтобы настало такое время, чтобы я смогла полностью отдать себя мирным делам. Мечтаю высыпаться и путешествовать. Мечтаю заниматься тем, чем занималась до войны – спортом, любимой работой и путешествиями. Хочу вернуться к платьям и каблукам...

Я хочу спокойствия, уверенности и безопасности для себя в нашей страны.

Хочу понимания, хочу уважения к тем людям, которые защищали и защищают страну. Я хочу уважения к Украине.

Читайте еще:

Вдовец на войне и через войну. История мужа погибшей военного с позывным «Кэт»

Если бы не Майдан, независимой Украины уже бы не было – Евгений Степаненко

«Киборг» Ростислав Смусь о последних днях обороны ДАПу и павших собратьев