31 месяц в плену. Станислав Асеев рассказывает о пережитом в оккупированном Донецке

 31 месяц в плену. Станислав Асеев рассказывает о пережитом в оккупированном Донецке


В оккупированном Донецке на территории артцентра «Изоляция», который получил свое название от изоляционного завода, теперь режимный объект, фактически концлагерь. В нем содержатся «особо опасных преступников». В этой неофициальной тюрьмы-застенки по обвинению «в шпионаже», журналист и блогер Станислав Асеев повел двадцать восемь месяцев – большинство времени своего пребывания в плену российских гибридных сил.

Увиденное и пережитое там, Стас начал описывать еще находясь в «Изоляции». И рукопись отобрали. В СИЗО, а потом и колонии он по памяти восстановил написанное. А перед обменом отдал співкамернику-пленному танкісту Богдану Пантюшенку, чтобы тот спрятал тексты среди писем от жены. Эта рукопись – часть будущей книги Станислава Асеева о жизни в застенке. И сегодня Радио Свобода начинает публикацию ее фрагментов.



Станислав Асеев Быть или не быть: суицид в плену

Часть попыток суицида, которые присутствовали на моей памяти в «Изоляции», была сугубо показательной. Исключение составляет случай, когда человек пытался вскрыть себе вены гвоздем в состоянии шока после пыток. Но и в этой ситуации летальный исход не наступил: находясь под круглосуточным наблюдением, он был остановлен, после чего переведена из «одиночки» в общую камеру, где за ним присматривали уже сами заключенные.

Сам я стал невольным свидетелем его разговора с охраной, который проходил «на продоле», т. е. в коридоре, у дверей нашей камеры. Надзиратель пытался его успокоить, в то время как тот выкрикивал «вы не понимаете! Я больше такого не выдержу!», описывая один из самых жестоких видов пыток – с электродом в заднем проходит. Не понимая, что в этом месте подобное – просто система, рядовой случай, этот человек искренне пытался объяснить надзирателю все, что с ним сделали и во что он сам явно все еще не верил. Человека пытали одновременно с сыном на одном столе. Им обоим пускали ток в задний проход и гениталии

Другая попытка суицида касалась человека, которого пытали одновременно с сыном на одном столе. Надо сказать, что пытки – это целый комплекс мер, который не сводится только лишь к причинению физической боли. Поэтому, когда его сын помочился под себя из-за непроизвольного сокращения мышц (им обоим пускали ток в задний проход и гениталии), – отцу стали кричат именно это: «Посмотри на сынка – обмочился, как щенок!».

По словам этого человека, ни сами пытки, ни угрозы смерти не принесли ему такой боли, какая была на душе в тот момент. Но этот разговор будет значительно позже, а пока к нам в камеру завели человека с глубокими электроожогами и кровопотеками на голове. Последние как раз и были попыткой эго суицида, когда в подвале «Изоляции» он попытался позволяет себе череп о металлический уголок нар. С семи до половины девятого этот человек полностью дезориентировался, впадая в состояние бреда. Все дело в том, что на протяжении целой недели его пытали именно в это время

Смысл же его перевода в нашу камеру состоял в том, что с ним уже прекратили «работу», и теперь задача администрации состояла в том, чтобы он не покончил с собой. Но к вечеру выяснилась другая проблема: с семи до половины девятого этот человек вдруг полностью дезориентировался, не понимая, где он находится и впадая в состояние бреда. Все дело в том, что на протяжении целой недели его пытали именно в это время, – и едва наступал вечер, а в коридоре слышались малейшие шаги, – как его руки начинам судорожно дрожать, а сам он садился на край нары в двери камеры и бессмысленно повторял «терпи, сынок, терпи, терпи, терпи», искренне считая, что находится сейчас в подвале вместе со своим сыном. На все наши слова и попытки его успокоить реакция практически отсутствовала, из-за чего приходилось усаживать его за стол, слегка нажымать на сломанные ребра – и только затем отвлекать разговорами о рыбалке и шахте (сам он был шахтером и рыбаком).

Надо сказать, что в конечном итоге его сына отпустили, напоминая отцу, что всегда могут вернуть его обратно, если на суде что-то пойдет не так. Помню, когда его сын оказался на свободе, почему-то именно на его примере я подумал, что выйти вот так – в чем-то хуже, чем дальше «сидеть». Еще вчера ты наслаждался жизнью и ждал ребенка от любимой жены, сегодня – оказываешься раздетым в одном подвале с отцом, вас обливают водой и бьют током, а спустя месяц – тебя отпускают, просто потому, что кто-то решил, что для дела им хватит отца. Разве жизнь – не полный абсурд? Любит жизнь там, где кричат от пыток и лают под нарами – кощунство...

Самому мне понадобились почти два года – два года жизни в «Изоляции», – чтобы прийти, наверное, к главной мысли, которую я вынес из происходящего здесь. Сознательно выбрать жизнь там, где все говорит в пользу смерти, – в этом и состоит ответ на все. Ответ в смысле, прощении, если такой вопрос вообще может быть поставлен, ответ о сути нашего «я». Сам я скорее ощущаю, чем понимаю этот ответ, но речь точно не идет о внезапно возникшей любви к жизни или о чем-то в этом роде. Любит жизнь там, где кричат от пыток и лают под нарами – кощунство, и правда перед собой заставляет признать, что суицид здесь – здравая мысль. Но все дело в том, что «Изоляция» – это не о войне. Она – о человеке. Постараюсь объяснит свою мысль. Свои – так называемые «ополчение», сотрудники «министерств» и прочие – представляли собой настоящее мясо, тренировочный материал

Будет ошибкой считать, что в этих стенах издевались исключительно над «укропами», к которым относилы всех, у кого была статья «шпионаж». Напротив, на нас смотрели с оглядкой на возможный обмен, а это означало, что у человека не должно быть видимых шрамов, ожогов и переломов. Тогда как свои – так называемые «ополчение», сотрудники «министерств» и прочие – представляли собой настоящее мясо, тренировочный материал, который можно буквально убивать в пол, не опасаясь последствий.

Администрация «Изоляции» прекрасно понимала, что ни один российский телеканал никогда не возьмет у них интервью, ни одно местное издание никогда о них не напишет. Этих людей не существовало, их страданий не было, они – никто. Именно поэтому «Изоляция» – это черта, которую переступил, человек чувствует себя богом, поступая как дьявол. Она – рассказ о каждом из нас и особенно о тех, кто прошел через это и был готов поступить так же с теми, кто издевался над ним. В худшие времена количество заключенных «Изоляции» достигало 70 человек

Я общался со многими заключенными, и большинство из них сходилось в одном: если бы представился шанс отомстить, никто не стал бы думать и секунды. В лицах этих людей в балаклавах ты отражаешься сам, понимая, что в момент пыток или просто их смеха ты готов на еще более жесткие вещи, чем они совершали с тобой. И если бы администрация «Изоляции» знала все наши мысли, едва ли мы ходили бы в душ без наручников. Впрочем, дальше мыслей дело ни у кого не пошло: здесь были люди, которые «вскрывали» себя, но ни один так и не бросился на охрану. И это еще один отдельный вопрос – почему так? Ведь в худшие времена количество заключенных «Изоляции» достигало 70 человек, но ни одного случая массового неповиновения администрации так и не произошло. К черту все?

Возвращаясь к вопросу о суициде – или, как мы называли его между собой, – «к черту все», – стоит отметить, что как только человеку дают отдышаться и отойти от первоначального шока, как выясняется, что между жизнью и смертью стоит ряд вполне земных факторов, которые оставляют эго на этой земле. Это и образование, и религиозности, и любовь близких и к близким, и страх перед смертью, и даже жизненный эгоизм. Так, некоторые из нас говорили, что не готовы покончить с собой уже потому, что суицид перечеркнет все, через что они уже сумели пройти. Выходило, что каждый новый день пыток и унижений был стимулом терпеть следующий. В списки причин, чтобы жить, в некоторых действительно оставалось только одно – отомстить

Один из моих сокамерников, которого пытали на протяжении месяца, держа в подвале пристегнутым к решетке наручниками (так, что даже бутылку с протухшей водой эму приходилось доставать ногами), сказал мне следующее: «Я не готов так дешево отдать свою жизнь. Умереть на фронте, как воин, – да. Но сдохнуть вот так, как собака, на наре, чтобы они в очередной раз написали «сердечная недостаточность» – на это я не пойду». Интересно, что этот человек принципиально не менял свой пакет, в котором его пытали, и так и ездил в «контору» с обрывками скотча, которым его обматывали, пока прикручивали провода. Когда я спросил его об этом, он отшутился и сказал, что пакет ему дорог как память. Вот себя же добавлю, что в списки причин, чтобы жить, в некоторых действительно оставалось только одно – отомстить.

Так или иначе, вопрос о суициде в пограничной ситуации, к которой примыкает плен и тюремное заключение, выходит далеко за рамки только лишь психиатрии, являясь скорее экзистенциальным, чем механическим. Действительно, если в обычной среде мысли о самоубийстве уже сами по себе служат показанием к госпитализации или, как минимум, к глубокой работе с человеком, – то можно ли считать отклонением решение танкиста, который предпочитает выстрел в голову – медленной и мучительной смерти в горящем танке? В среде же, где физические страдания сочетаются с глубокой психологической травмой, мысли о суициде выглядят скорее нормой, чем отклонением, призванной избавить от этих самых страданий.