Зиновий Толкачев – украинский художник одним из первых показал лагеря смерти

 Зиновий Толкачев – украинский художник одним из первых показал лагеря смерти


Зиновий Толкачев – украинский художник еврейского происхождения, который одним из первых в искусстве изобразил ужасы нацистских концентрационных лагерей и Холокост. Он был одним из первых, кто попал в «Аушвиц-Биркенау». Когда у него не было бумаги – он рисовал на лагерных бланках. В СССР его рисунки из Освенцима выдали лишь в 1965 году. Радио Свобода публикует воспоминания художника Зиновия Толкачева о его пребывании в концлагерях «Майданек» и «Аушвиц-Биркенау», которые были найдены в Центральном государственном архиве-музее литературы и искусства Украины. Текст дополняется уникальными архивными фотографиями и другими материалами, предоставленными Радио Свобода директором Центра исследований истории и культуры восточноевропейского еврейства Леонидом Фінбергом. Воспоминания публикуются в авторской редакции. Из записной книжки художника

Наша часть остановилась в невеличкім провінційнім польскім городе Соколуві, пограбованім, спаленім и зруйнованім, как большинство городов, что их оставили, отступая, немцы. Меня и моего товарища пустили заночевать в одном из уцелевших домиков на рынке, где одиноко стояли статуя девы Марии и поднимались свежие могилы с [трогательными] красными звездами и табличками, на которых были фамилии бойцов, погибших за освобождение Польши.



Уставшие после долгой дороги, мы крепко заснули в комнате, окна которой были заколоченные досками.

Утром нас разбудил детский голос за окном. «Господин, отведайте грушки, хорошие грушки». Раздался взрыв звонкого смеха, и на нашу кровать упало несколько груш. За окном улыбались до нас голубые глазки, а утреннее солнце золотило локоны на детской головке.

Так мы познакомились с маленькой Ядзею и ее родителями. Мать приходила к своему полуразрушенного домика печь хлеб, а отец целый день возился во дворе. За несколько дней во двор стали привозить мясо, и дом ожил. Его хозяин взялся к труду. Он начал производить колбасы, которые тут же и распродавал.

Часто интересные глазки малой Ядзі заглядували до нашей комнаты, полной рисунков и эскизов. Однажды хозяин зашел к нам и сказал: «Господа артисты, одірвіться на минутку от своей работы. Посмотрите на мое искусство и отведайте его». И с этими словами он подал нам кольца вкусной колбасы. Тронуты вниманием и гостеприимством хозяина, мы в благодарность нарисовали портрет малой Ядзі.

Вскоре мы уехали в другой город. И через некоторое время судьба снова забросила меня до Соколува. Я пришел к знакомому домику. Там произошло много изменений. В окнах уже были стекла. В комнатах стояла мебель. Вся семья жила уже в себя. Красная армия дала людям возможность вернуться к труду.

Хозяева приняли меня очень гостеприимно. Я спал и работал в общей комнате. Наступили дождливые осенние дни. В доме было тепло, чисто, веяло уютом.

Окружали меня труд, повседневные заботы родителей, веселый гомон детей. Все это напоминало мне далекие дни моего детство. Так же пекла хлеб моя мать, так же бегали и шумели во дворе и в доме дети. Так же собирались праздниками отдохнуть, поболтать за рюмкой соседи.

Соколув показался мне вдруг очень близким. Я вспоминал свои родные места, исхоженные и ограбленные немцами, где чернели сотни превращались обугленные хаты, где матерей розлучено с детьми, а детей с матерями. В Баб'ячому яра, в Малом Тростянце немцы уничтожали людей целыми семьями, газовали, расстреливали, закапывали живьем, чтобы уничтожить мой народ.

Черными пятнами выгнали мои воспоминания, мои эскизы ужасов «Майданека», образы зловещего города смерти, уничтожения человека и человечества. На всю бездну представала передо мной трагедия человека из «Майданека». Ненависть торопила меня к труду, ускоряла ее. Суровая действительность давила на сердце, взяла на себя воображение.

Потом я снова уехал из Соколова, одного холодного, понурого, осеннего дня. Над городом еще поднимался горький запах недавних пожаров из сожженных немцами домов. Ветер шумел в узких петляющих улицах, розмітаючи листья и вырванные из книг белые страницы с еврейскими буквами.

Мы выехали на окраину города. Машина миновал еврейское кладбище, которое немцы взорвали. В далені исчезал костяк, сожженного немцами костела. Авто мчалось до Люблина.

Я был на «Майданеке» ранней осенью. Хмурними на днях я ходил по широким, аккуратно, по-немецки спланированных площадях фабрики смерти, а зимой, в первые дни морозный февраля, завіяним снегом шоссе уже ехал к городу, которое имело страшную славу, до другого лагеря смерти, до Освенцима.

Уже в «Майданеке» я видел огромные бараки, где заключенных доводили до полного истощения: прямоугольные зацементированные газовые камеры, где их душили газом-циклоном «В», крематории, где их сжигали. Я стоял у печей, где немцы сжигали уже расстрелянных, задушенных, убитых и еще живых, сжигали русских, евреев, поляков, французов, греков ‒ людей всех национальностей, независимо от пола и возраста людей, согнанных сюда со всех фашистских застенков Европы. Я ходил среди огромных складов, нагруженных вещами убитых: посудой, нарядом, обувью... Я находил, прикасался, брал в руки детские ботинки разных размеров, разных цветов.

Детские ботиночки на «Майданеке». Я держал их в руке, прикасался к ним. Такие же ботиночки, с такими же забавно сбитыми носками носила моя дочка...

Но все это побледнело и погасло в сравнении с тем, что я увидел в освобожденных Красной армией лагерях Освенцима. Зимний ветер выл тогда над Освенцимом, пронзительно завывал в колючей проволоке, который отовсюду обгороджував лагеря. Казалось, это земля звучала и плакала голосами умерших.

Среди бетоновими столбами, з'єднаими тройным рядом колючих проволок, подымались сторожевые вышки, где еще недавно стояли часовые с автоматами. На протяжении почти пятидесяти километров розпросторився созданный фашистами страшный комбинат ‒ гигантское город смерти. Я вновь увидел, но в значительно большем количестве, чем на «Майданеке», сотни превращались обугленные трупы, газовые камеры, сотни банок с циклоном, руины, высаженных в воздух гигантских крематориев.


Я видел виселицу в зловещем блока №11, и вновь бродил посреди еще больших складов, где сортировали вещи расстрелянных, отравленных, задушенных. Все это разбирали внимательно, по-хозяйски, и сотнями транспортов отправляли в Германию.

И снова перед глазами огромные сугробы обуви: ботинки, туфель, галош, детских тапочек; зубные щетки, бритвы, протезы рук и ног, гребешки, искусственные зубы, мыло разных сортов, разных фабрик. В одном из домов я видел тонны женских волос, упакованных в мешки, с обозначением веса. Это волосы вагонами вывозили в Германию на матрасы.

Среди черных, русых, золотистых волос я видел детские косички с бантиками.

Эти детские косички, эти розовые бантики! Моя дочка носила такие же бантики. Маленькая Ядзя, портрет которой я рисовал в Соколове, имеет такие же тоненькие косички...

Правду говорил один современный российский писатель: легче взять Берлин, чем посмотреть «Майданек».

Вместе с чрезвычайной комиссией по расследованию преступлений немецких фашистов я был в одном из лагерей Освенцима, в Бжезинках /Биркенау/.

Снова большое пространство, окруженное рядами колючей проволоки, по которому шел ток высокого напряжения. Я видел лагерь, где жили только женщины и дети. Со всех концов Европы свозили сюда эшелоны с женщинами. Немного из них осталось жить в этом черном городе смерти. Я видел их застывшие от ужаса глаза ‒ глаза старух и молодых женщин.

Я блуждал в опустевших бараках, где еще лежали остатки нарядов, белья, посуды. Где не глянь ‒ чернели трупы взрослых и детей... О, эти кричащие мертвые лица, эти младенцы, застывшие с підкорченими ножками, словно в колыбели. Такими нарисовал у себя в ескізнику. А рядом стояли, застывшие в последних конвульсиях руки матерей.

Немного осталось в живых из четырех миллионов людей, загнанных в Освенцим. Но осталось. Немцы не успели уничтожить их, отступая. Остались мужчины, женщины, дети. В полосатых халатах с номерами на руках, на груди.

Какими глазами они смотрели на тех, что их освобождали. Как приветствовали солдат Красной армии! Особенно дети. И малый Мотеле, и курносый Вася, и голубоглазая Марыся.

... Один ребенок прислонился ко мне. Гладила мою шинель и повторяло только одно слово: «Товарищ. товарищ...» [Брат... Брат...]

Пусть будут благословенны наши матери. Пусть растут в счастье и труда наши дети. Земля покроется золотом полей. В садах зарум'яніють плоды.

Но детской могилы нельзя топтать. Слез матери нельзя подарить. Обиды народов нельзя забыть.

Труд свой о детях Освенцима я посвящаю моим детям, детям всего мира, всех народов. Когда вырастут ‒ пусть не забывают об ужасах Освенцима.

Зиновий Толкачев

27 января 1945 года бойцы Первого украинского фронта советской армии освободили лагерь «Аушвиц». В нем погибли около 1,1 миллиона человек. 900 тысяч ‒ евреи. Среди жертв концлагеря также были украинцы – в частности, остарбайтеры, военнопленные красноармейцы, члены ОУН, духовенство. В «Аушвиц-Биркенау» также погибли выходцы из Украины: евреи, крымские татары, ромы. 27 января – Международный день памяти жертв Холокоста.