Каждый имеет право на рабство. В оккупированном Севастополе говорят, что ожидали другого

 Каждый имеет право на рабство. В оккупированном Севастополе говорят, что ожидали другого
Каждый имеет право на рабство. В оккупированном Севастополе говорят, что ожидали другого (Рубрика «Точка зрения») Сергей Бережной

В ноябре 2016 года я приехал в нашу опустевшую севастопольскую квартиру, чтобы похоронить маму. Потом вернулся туда еще раз, через три месяца, для соблюдения последних печальных формальностей.

С тех пор оккупированный Крым как-то обходился без меня. Со старыми знакомыми, которые остались на полуострове, я общался через интернет, иногда звонил на стационарные и мобильные телефоны, но через скайп. Обычным звонком туда было не достучаться ‒ изменение национальных кодов для крымских номеров на российские корректно обрабатывалась при вызове только российскими АТС. А для скайпа нашлась хитрость ‒ набираешь в нем вместо русского национального кода украинский (слава Украине!), затем номер абонента ‒ и говори.

С того самого времени, с тяжелой для меня осени 2016 года, я все перегоняю извилинами два наблюдения, две темы, которые то и дело всплывали в разговорах с теми севастопольцами, которые с готовностью признали аннексию и приход России на полуостров искренне поздравляли. Обе эти темы вызвали у них один и тот же когнитивный диссонанс, для пророссийского мировосприятие почти неразрешимый.

Первая тема обычно начиналась со вступления «как же так». «Как же так, ‒ говорили они, ‒ мы же вывели Севастополь из Украины, чтобы избавиться от бесстыжих ворюг, которых Киев нам напихал в городскую власть. Почему же наша любимая Россия оставила большинство воров на прежних должностях?»

Советский человек (а обобщенный севастополец, как показала недавняя история, остается одним из самых точных воплощений человека советской) свои отношения с властью строит через надежду. Она на власть надеется и надеется, но саму себя с властью не ассоциирует. Для нее власть одновременно находится недосягаемо выше ее реальность, но при этом (почему-то) ее реальности много чего должна. Например, защита от нападений «бандеровских бронепотягів» должна была обеспечить оборону и от наколотых либеральными идеологическими наркотиками апельсинов. Или вот материальное благосостояние должна была выписать, особенно пенсии. Или честных чиновников напихать везде вместо прежних бессовестных ворюг.

Но если от мнимых «бандеровцев» Путин оказался еще способным защитить севастопольцев, то от реальных местных казнокрадов ‒ к сожалению. Здесь надежды на власть внезапно оказались напрасными.

«Но почему? ‒ говорили и говорят мои знакомые севастопольцы. ‒ Почему за несколько лет нельзя убрать бывших украинских, по уши замазанных в коррупции, и прислать новых, чистых, русских, проверенных?» «Постойте, это же в основном местные деятели, вы сами за них на выборах голосовали», ‒ говорил я. «Ты что, тупой, ‒ отвечали мне без вопросительного знака. ‒ Кого сверху назначили, за тех и голосовали, у нас как везде. Иначе нигде и не бывает, вся эта демократия для того и устроена, чтобы власть правильных людей на места назначала».

У меня как раз бывало и «иначе», но у меня и реальность была какой-то другой. Не крымской. Не севастопольской.

И примерно на этом этапе общения вполне логично возникала другая тема. Она обычно включала рефрен «а что мы можем», хотя и не в первых строках. Первые строки были прямым продолжением предыдущей темы.

«Но кого же все-таки прислали сюда прямо из Кремля, ‒ говорил я. ‒ Губернаторов вам в Севастополь назначали, еще много кого. Все, как вы и хотели. Не понравилось?» «Так нам не присылали! Нам честных было нужно, компетентных! И чтобы любили Севастополь! Не таких, как раньше ставили из Киева! Правильных! А что мы можем... Кого прислали, того прислали...» Россия оказалась как бы не совсем такой прекрасной, как мечталось в 2014 году

Идея «Россия придет ‒ порядок наведет» была одним из столпов севастопольского обывательского менталитета. Но Россия пришла, не приведя при этом ожидаемого строя. И мало того, что во всем Крыму она оставила сидеть в креслах предыдущих циничных рвачей, да в придачу прислала еще и своих, значительно нахабніших. Вместо страстно ожидаемых севастопольским обывателем добрых и умелых путинских сподвижников.

Такой поворот не вписывался в мировоззрение, сложившийся у обывателя, рвал шаблоны. Россия оказалась как бы не совсем такой прекрасной, как мечталось в 2014 году. Жизненная практика трагически рассталась с привычными пропагандистскими клише. Но не малая была? Правда? Не должна же?

И на фоне этого совершенно когнитивного диссонанса всплывало то самое привычное «ну так, а что мы можем». Яркий симптом выученной беспомощности, привычной и неодолимой. Который четко показывает, что никакого «мы вывели Севастополь из Украины» не было, а было «нас вывели из Украины». И, чтобы не сомневаться, с такой естественной для уха пассивной зависимостью от чужих решений: «нам прислали», «нам навязали», «спустили сверху», «пусть нам дадут» и так далее. Мечты о политической папе, который всем послушным сделает хорошо

Симптомы гражданского инфантилизма, мечты о политической папе, который всем послушным сделает хорошо, а всех непослушных показательно высечет. Сон про доброго номенклатурного барина. Совок душе.

Человек, конечно, имеет полное право оставаться в зависимости. От государства, от идеологии, от хозяина, от чужого мнения. Этого ей никто не может запретить, если ей так комфортнее.

В материковой Украине таких тоже полно, недостатка не ощущается. Но здесь, уж так сложилось, стыдно быть чьим-то добровольным рабом. Не запрещено, но позорно, как с чистого трусости сдаться в плен.

А мой родной Севастополь сдался. Без обороны. Потому что, п��-первых, давно хотелось, а во-вторых, «ну а что мы могли поделать».

И, я думаю, не в последний раз. В недавнем телефонном разговоре: «Когда ты в следующий раз приедешь?» «После деоккупации». «После чего?!»

После деоккупации. Новое слово, земляки. Пригодится.