Дмитрий Гордиенко (1901-1974) – журналист, поэт и писатель эпохи «Расстрелянного возрождения»

 Дмитрий Гордиенко (1901-1974) – журналист, поэт и писатель эпохи «Расстрелянного возрождения»
(Рубрика «Точка зрения») «...Мгновенно я вскочил на ноги, схватил пиджака. Не успел накинуть его на плечи, а хозяин уже и шаньку с едой и бутылкой воды надел мне через голову, произнося: – Ет, вайло, возвращайся скорее. Умоешься в степи, из лужи. Слава Богу, дождь вон какой нехилый этой ночи прошел». Дмитрий Гордиенко («Начало биографии», 1934) Зимы страха и забвения

Стояла зима 1974 года... Мягкая, тихая, без метелей и сугробов. Село Плужники встретил Новый год, на календаре было 1 января, ранние щедровальники топтали тропы по молодому снежку – от одного дома, где светилось, к другой. В одной из них умирал Дмитрий Прокопович Гордиенко – журналист, поэт и писатель, жертва сталинских застенков, которая оказалась мало кому нужной даже в свободные от сталинизма времена. Какой-то посевающий постучал в окно, кинул с порога зерном и, споткнувшись на слове, попятился в сени. В доме лампадкой в углу горел горе...

Впервые о Дмитрия Гордиенко я услышала в редакции яготинской районной газеты «Заря коммунизма». Коллега, оглядываясь на дверь, рассказал мне о муках, которые претерпел Гордиенко за сталинизма: «Говорят, пальцы закладывали в двери... вот Так мучили!..» Здесь я узнала, что с молодых лет Гордиенко работал определенное время в яготинском райкоме комсомола, публиковался в «Заре коммунизма» (одиозное название газеты изменено в постперестроечные времена на «Яготинские вести»). Однако... Протяжении двадцати лет я так и не увидела в редакции хотя бы скромненького стенда, который удостоверял бы подобное. О трагедии тридцатых годов, а за ней – и сороковых лучше было молчать; каждый, после Голода 1932-1933 годов, едва не молился на кусок хлеба, который легко можно было потерять – только что-то «писни»... Это с одной стороны. Из второго: на таких, как он, даже реабилитированных за «хрущевской эпохи», все еще чернела сталинская печать, и так вплоть до 1985 года. Иногда даже приходилось слышать насмешливое как не про того, да про другого, причем из уст интеллигентных людей: «Так он же всю войну в плену просидел!..» или: «Да они там на Колыме знаешь сколько золота нахватали!..» Плужники: от батрака до поэта

Дмитрий Гордиенко был родом из села Плужники на Полтавщине (ныне Яготинского района на Киевщине). Его юность подоспела на годы революции 1917 года и братоубийственной гражданской войны. Наймитуючи в сельского кулака Левко Майбороды, парень рано познал гнет подневольного труда и поэтому обрадовался переменам. Эта его открытость, эта готовность влиться в русло новой жизни, пусть даже и с кровью, то читается чуть ли не в каждом слове, что выйдет из-под его пера: «Молодой человек, слышь... Ударил молот в осенний кузнице мировой...»

Он воюет под красными знаменами в рядах партизанской Богунской бригады в годы гражданской войны. Попытка отвоевать дерево на строительство школы в Плужниках чуть не стоила ему жизни: крестьяне, пользуясь революционным беспорядком, стали растаскивать лес князя Горчакова, и он, вчерашний наемник Митько Гордиенко с тремя классами начальной школы за плечами, горячо запротестовал против этого. Крестьяне тогда чуть его не зарубили, если бы кто-нибудь из партизан не остудил их выстрелом вверх.

Пока крестьянство Полтавщины хаотично металось между комнезамами, ТСОЗами и ревкомами (жители села Веприк Гадячского уезда даже проголосовали на сходке против большевистского режима, за что семнадцать «закоперщиков» было арестовано, а ревком было насажено веприківцям силой), Гордиенко формировался как поэт. А первый рассказ его увидит свет в журнале «Крестьянка Украины» и проиллюстрирует не кто иной, как основатель украинского кинематографа Александр Довженко.

Со многими, чьи имена являются сегодня легенде, он знакомится в литературных кругах, в частности в союзе крестьянских писателей «Плуг», прилуцкую филиал которой сам же, среди других, и создавал. Пульсирующая панорама жизни 1920-х звала поэтов и писателей к действию. Это была эпоха «Солнечных кларнетов» Тычины, театра «Березіль» Курбаса, кобзарских капелл и его, Гордиенко, собственного «жаровища горячей поры».

От природы любознательный и рвійно жаждущий перемен, он легко попадает в литературных организаций «Молот», «Молодняк», «Пролітфронт», вдохновителем которого был Николай Волновой – носитель идеи развития украинской литературы независимо от Москвы, со взглядом, устремленным на Европу.

А когда «Пролітфронт» ликвидировали (январь 1931 года), литераторам ничего не оставалось, как присоединиться к Вуспп, целью которого было подчинить мыслящую интеллигенцию партийной идеологии. Сутки литературных дискуссий и сравнительной свободы уходит в прошлое. Николая Хвылевого, в частности, загоняют в тупик, и он весной 1933-го, не в силах больше писать под диктівку большевиков, смириться с преследованием интеллигенции, а тем более – видеть охвачено голодным мором украинское село, пускает себе пулю в висок.

И сначала Дмитрий Гордиенко, окончив срочные курсы журналистики при ЦК КП(б)У в Харькове, начнет свою газетярську карьеру. Его манит не так писанина, как общение с людьми – непосредственными творцами желанного им свободного мира. В его прозе много живого диалога, персонажи выписаны характерным «гордієнківським» мазком – простые, разговорчивые, полны оптимизма и веры в лучшее грядущее.

Собственно, именно этого и требовали от тогдашних писателей и газетчиков советские идеологи. Иначе разве бы появился свет в 1933 году, когда Голод еще производил свои обжинки, сборник прозы «Бой в степи», в котором и Дмитрия Гордиенко оптимистичное произведение есть – отрывок из романа «Серебряный край» под заголовком «Копали белое золото��?!.. В сборнике и сломленный Николай Волновой представлен несколькими произведениями соцреализма, и Кость Гордиенко, Гордей Коцюба, Григорий Эпик, Остап Вишня, сатира которого уже начинала набивать оскомину «сталинским соколам»... Селам Харьковщины и Полтавщины катился Голод, а писатели должны писать о чем угодно, только не народовбивчу политику на селе. Розіп'яте жестокой действительностью украинское совести одним глазом плакал, а вторым было весело подмигивать...

Дмитрий Гордиенко скорюється, как и многие другие: из лужи умываться – так из лужи!.. Поменяв Плужники и Яготин в Харьков (тогдашнюю столицу УССР), он входит в 1930-е не так чтобы и маститым, но хорошо известным в Украине писателем. Это сейчас его имя запихнули в каморку забвения: что бы не читал о литературно-художественную атмосферу 1920-1930-х – его имя почему-то прячут в категорию «и другие». А тогда он знался с такими мощными фигурами, как Василий Эллан-Голубой, Александр Довженко, Сергей Пилипенко, Павел Тычина, Николай Хвылевой, Леонид Первомайский... Его сочинения издаются и переиздаются. В перечне редакций, где ему приходилось работать, – «Известия ВУЦИК», «Пролетарий», «Декада» и «Вселенная», в котором он в 1933-м становится заместителем редактора. Что же было написано Гордиенко?

Гордієнкове слово привлекает не изысканностью метафор или лирическими отступлениями, как часто бывает, а присущим среде, в которой вырос, языковым колоритом и цепким глазом наблюдателя... Созерцателя, который из собственного опыта знает, какой большой кровью досталась украинцам относительная свобода.

В творческом багаже у него – два поэтических сборника, повесть «Зеленый флигель» (1928), несколько сборников рассказов, включая сборник «Поломанные люди» (1929) с ее социально-психологическими портретами, упомянутый выше роман «Серебряный край» (1931). Пишет, однако, не только о деревня – боль и радость своего сердца... Из печати выходят два романа – «Тында» (1930, 1931, 1966) и «Завоеватели недр» (1932), посвященные редкой на те времена теме советского шахтарства. Почему бы, казалось, такой интерес к далекому Донбасса? И все та же, небось, «линия партии»: отразить в литературе промышленную отрасль, без которой село не выжило бы.

Жанровая палитра его произведений пополняется очерками и сатирическими сюжетами, как вот и в сборнике рассказов «Чужие профили» (1933). Его автобиографическую зарисовку с раннего наймитування, с легкой иронией названной «Начало биографии», знатоки считают жемчужиной его малой прозы (цитата из нее приведена в меня эпиграфом к тексту). И действительно, читается плавно, как в Стефаника, и с легким юмором, как у Вишни... В 1934-м, накануне своего ареста, он, вероятно, не думал и не гадал, что довольно скоро придется еще раз умыться с грязной лужи – не кирзаком под своего хозяина Майбороды, а под начищенной до блеска хромовым сапогом системы, идеи которой неосмотрительно пустил в свою душу.

Хотя определенную ясность в трагедию Гордиенко вносят, думаю, вот эти строки из написанного от руки воспоминания Анны Николаевны Овчаренко с Плужников, который попал мне в руки. Достаточно четко она оговаривается о жене Дмитрия Прокоповича: мол, он когда-то написал стихотворение о Голодоморе, а она и свидетельствовала против него. Вполне вероятно, что в семье не было строя, и жена решила насолить Гордиенко, заявив за то стихотворение «органам». А возможно, не выдержала давления на допросах, когда его арестовали, и созналась тот стих. Главное, он был – стих о инициированное Москвой голод в Украине из-под пера поэта, которому пытались сытой пайкой заткнуть рот.

А в журнале «Всесвіт» (№14-15,1933) печатают в это время совсем другой, полный патетики стих заместителя редактора Дмитрия Гордиенко – «Индустрия»: «В кипении дней, в дыму эпох петь про девушку Инну? Встает с ритвин и окоп железная Украина!..» Вместо пера – кайло, лопата и тачка...

Арестовали его в начале декабря 1934 года. «Черный ворон» шугав ночам по домам и квартирам писателей, которые хоть одним намеком имели нечто общее с Николаем Волновым. А если и нет, чуть ли не всем им пристраивали «покушение» как не на Постышева, так Кирова – ключевых фигур сталинского аппарата. До когтей НКВД попадают, кроме Гордиенко, Олесь Досвитний, Дмитрий Фальковский, еще один мой земляк из села Черняховкий Григорий Косяченко, Григорий Эпик, Николай Кулиш, больной чахоткой Евгений Плужник, Мирослав Ирчан, Иван Калянник, Валериан Пидмогильный, Иван Капустянский... Здание Института благородных девиц в Киеве (от 1934 года приобретает статус столицы УССР) еще никогда за время своего существования не видела в своих стенах столько цвета украинской нации. И никогда не слышала столько стонов, проклятий и роздираючих душу воплей из уст истязаемых. Как свидетельствует литературовед Григорий Костюк, с 260 активно действующих на 1930 год украинских писателей было подвергнуто репрессиям 228.

Дмитрию Гордиенко инкриминировали подрывную деятельность и дали 5 лет Колымы. Тамошние золотые прииски были стратегическим объектом сталинской экономики: слитками золота расплачивались с рузвельтівською Америкой за всю ту машинерию, переганялася через океан, выводя заодно Штаты из Великой депрессии (к сожалению, запекшейся кровью невинных людей колимське золото американцам не пахло). Кайло, лом, лопата, тачка, нары и баланда стали для украинской интеллигенции привычными вещами. А для Гордиенко – еще и котлы и черпаки, поскольку ему, по колымским меркам, изрядно повезло: развозил заключенным баланду. Кроме того, конюхував, а получая на лошадей овес, и сам им подкармливался, перетирая в труху. Как-то снял с разбитой бочки обруча и виклепав из него косу, чтобы было чем сено для лошадей на зиму запасать. Эту хозяйственную смекалку помітил��, взяли в контору счетоводом, а это было большим счастьем на лесоповалах и рудниках Дальнего Востока, где немилосердная работа на 70-градусном морозе буквально косила людей. Колымские лужи, из которых бедняги не только умывались, но и утоляли жажду, оттаивали аж в мае.

«Нахапал золота»? Или не так!.. Его крупицы, как описывают бывшие узники Колымы, удавалось пронести в бараке разве что за щеками, чтобы потом выменять у «вертухаев» на дополнительную пайку хлеба или табак или откупиться – как не за более легкую работу (тяжелой считалась норма 150 тачек золотоносной породы за день; день длился 16 часов), так за ночной визит в лагерь с издевательским названием «Желанный», где женщины вынуждено было забывать о женской чести все за ту же пайку хлеба.

Для Дмитрия Гордиенко через пять лет Колыма, увы, не закончилась. Второй раз его арестовали в городе Бийске в 1949 году, осудив на 25 лет каторги. Отбывал срок в колонии №3 города Барнаула. Что, интересно, в этот раз инкриминировали мужчине?.. ...и снова Плужники

Добившись реабилитации в январе 1955 года, больной и надломлений писатель возвращается не в Киев, а в родные Плужники. Его часто видят за пишущей машинкой. Что-то писал, изливая, авось, боль сердца. Но в свет так ничего и не получится. Хотя шила в мешке не утаишь, и между людьми в Плужниках, Капустинцях, Яготине бродило терпкое, как и сама его судьба: написал Гордиенко якобы свою «Последнюю ночь» – своеобразную исповедь в ожидании выхода на волю, а вишь – не опубликовали!.. Если же писал только «в стол», то где оно все делось? В которых спецфондах оказалось? На чьих чердаках пылится, рыжеет от времени?

Потомков писателя разбросало по белому свету – как не в Переяславе-Хмельницком на Киевщине, так в Кривом Роге, Москве, где-то в Сибири... Были и друзья, соратники, в частности в Национальном союзе писателей Украины, журнале «Вселенная». Неужели никому не болело и не болит, что вот так и дали захлебнуться Гордиенко... из лужи умывшись?!

Татьяна МакКой – независимый журналист, США, штат Теннесси