Мы в соцсетях. Подпишись!

Асеев: Труднее всего было осознавать, что переживает мама

 Асеев: Труднее всего было осознавать, что переживает мама
Асеев: Труднее всего было осознавать, что переживает мама

В этом интервью то, о чем мы до сих пор имели лишь крохи информации, наконец рассказанная из первых уст. О задержании боевиками, точки на карте Донецка, где незаконно держат людей и издеваются с них, роли различных действующих лиц, которые расправляются с жителями Донбасса. Хотя это большой разговор, мы понимаем, что много переживаний и фактов осталось вне ее – но об этом непременно предстоит узнать для восстановления прав сотен людей на оккупированных территориях. Это первое большое интервью Станислава Асеева на свободе. Мы благодарны ему за готовность говорить об этом.

– Какие ощущения? Ты уже акклиматизировался?

– К сожалению, еще нет. Замечаю целый ряд психологических проблем, которые придется еще пройти и каким-то образом решить. Сказать, что акклиматизировался – однозначно еще нет. Еще привыкаю. Даже подобный формат в студии для меня – это микрошок. Но постепенно-постепенно соціалізуюся.



– Как выглядит твой обычный день на свободе?

– Обычный день – обычно состоит из звонков. Звонки и встречи. Я сейчас встречаюсь, во-первых, с близкими, встречался с представителями правозащитных организаций, с людьми, которые были уволены вместе со мной из плена. Мы пытаемся какие-то совместные решения и выработать стратегию действий. Пока что очень большая информационная волна, которой еще надо уметь дать совет человеку, которая вышла не так давно из подвалов.

– Устаешь?

– Очень устаю. Очень! Именно психологически, не физически. Психологически это очень большая нагрузка. Я еще к нему не привык.

– Стас, ты писал в фейсбук, что сейчас уделять внимание здоровью. Есть какие-то проблемы? Можешь рассказать, как себя чувствуешь?

– Проблема, в основном, с зубами. Это основная проблема у всех, кто оттуда вышел. Относительно каких-либо хронических проблем, то их бы не обнаружили. Я общался с врачами «Феофании», сдал все анализы. По этому все более-менее нормально. Где-где нужна небольшая терапия, корректирующая, но ничего такого.

«Они не знали имени – или хотели создать впечатление, что не знали»

– Расскажи, пожалуйста, эту историю, как ты попал в плен.

– Уже сейчас на воле я прочитал достаточно большое количество информации и версий того, что происходило. Честно говоря, даже не понимаю, откуда у людей вообще была эта информация.

Собственно, дело заключалось в следующем. 11 мая был так называемый «день республики» в Донецке, я делал репортаж для Радио Свобода. Я пошел в центр города, взял с собой обычный смартфон, чтобы сделать фото, видео, как обычный репортаж, который я всегда готовил. Потом под него должен был написать текст и все это отправить в редакцию. Я уже переходил площадь Ленина (это центр Донецка), и меня окликнул патруль, обычные «пепеесники».Поскольку я с собой ничего не нес (в рюкзаке у меня была только зонт и телефон), я никаких проблем не ощутил. Остановился. Они медленно подошли. Я, фактически, еще их и ждал, они шли издалека. Они сказали: подождите, мы хотим проверить ваши документы. Я показал свой паспорт. Проблем, опять же, не должно было быть.

– То есть ты не испугался? Буквально в течение 5 минут подбегают люди в штатском, и мне уже заламывают руки

– Нет. Абсолютно. У меня никаких мыслей насчет этого не было. Они забрали мой рюкзак, проверили мои карманы, что-то там смотрели в паспорте и куда-то начали звонить. Я спросил: куда вы звоните? Они ответили: сейчас проверим ваш паспорт в базе, если никаких проблем нет, пойдете дальше. Я стою, жду, и буквально в течение 5 минут подбегают люди в штатском, и мне уже заламывают руки, надевают наручники. Это уже сотрудники «МГБ» прибежали.

Один из них берет мой паспорт в «пепеесника», открывает и говорит такую фразу: «значит, все же Станислав». Они узнали меня на площади Ленина за рюкзаком, это была моя ошибка. К сожалению, в одном из репортажей – это был репортаж о гибели «Гиви», я его делал для многих изданий, в том числе для Радио Свобода – как я не пытался, но все же засветился со спины в одном из кадров российского телевидения. Надо понимать, что «МГБ» на тот момент меня уже розшукувало полтора года, как мне потом сказали. У меня были маршруты возможного движения, расписано все на доске на Шевченко, 26. Даже некоторые распечатки с камер видеонаблюдения. То есть не очень четко, но работа велась.

– Бывшее управление СБУ – Шевченко, 26. Один из этих «контрразведчиков» сказал мне: ты не представляешь, какое количество людей получило здесь за то, что они – это не ты

– Да. Собственно, через этот рюкзак они точно узнали, что в этот раз попал точно я. Потому что в будущем один из этих «контрразведчиков» сказал мне: ты не представляешь, какое количество людей получило здесь за то, что они – это не ты. То есть, я так понимаю, они до меня просто хватали людей, а потом уже разбирались, это я, или нет. В данном случае они были уже точно уверены, что взяли именно меня. Но при этом, сказав фразу «все-таки Станислав» – я так понимаю, они не знали ни фамилии, ни имени, либо хотели создать впечатление, что не знали.

У меня на самом деле есть немало вопросов относительно моего задержания. Ведь они появились буквально в течение 5 минут. И машина, куда меня утащили, стояли за 100 метров от площади Ленина. Да, это был «день «республики». Да, возможно, они были там на дежурстве где-то рядом, но пришли именно те люди, которые мной занимались 1,5 года. Возможно, была задача создать впечатление, будто это случайный арест со стороны «пэпээсников», потом подключается «МГБ», чтобы я не думал, что про меня кто-то информацию «слил». Но на самом деле у меня такие мысли есть. Есть немало вопросов относительно моего затриния. Ведь они появились буквально в течение 5 минут. И машина стояли за 100 метров от площади Ленина

После этого мне надели мешок на голову, посадили на заднее сиденье, и мы поехали в «контору» на Шевченко, 26. Меня сразу же подняли наверх, завели в кабинет. У них был праздник, все были уже немного навеселе. Дальше начались процедуры разговора, если это можно так назвать. Бить начали уже там. Пока не допрашивали, но я сидел в наручниках, руки были назад закручены. Пока что били по ноге резиновой дубинкой. Нога надулась буквально, как шарик. При этом происходил разговор на абсолютно разные, отвлеченные темы, начиная с того, кто ты такой, чтобы говорить мне, где мне жить. То есть относительно того, что здесь все же Украина, а не «республика»...

– На твои тексты, твои репортажей они ссылалась?

– По текстам, к форме у них не было претензий. У них были претензии к содержанию. То есть они сказали: ты писал красиво, у нас к этому вопросов нет. Их очень беспокоил «Фашик Донецкий», был такой блогер – он писал очень жестко, как правило, с бранью. Они говорят: вот к нему – так, у нас есть и по форме, стилистически. А то, что ты описывал...

Они прекрасно понимали, что мои материалы были критичными не только по «ДНР». Если же речь шла о взятках на блокпостах с нашей стороны, то я об этом писал. Когда происходили такие вещи, как блокада Донбасса, я высказывался критически. Кстати, меня постоянно, как только что-то подобное преподавалось в фейсбук, называли «агентом Кремля». В конце концов, я 2,5 года отсидел фактически в этом «Кремле». То есть они понимали, что информация критическая, но не только относительно их так называемой «республики». И большинство процессов, которые там описаны – они просто кивали головой, прекрасно понимая, что происходит. Но, конечно, содержание – это недопустимо в тех реалиях. И вопросы были к тому, что я писал.

Ясиноватая: репортаж в наручниках

– Когда ты работал еще как журналист, когда еще все было более-менее нормально с тобой лично, как воспринимались твои тексты местными жителями, как работать в такой информационной атмосфере вообще?

– В отношении местных жителей, сказать довольно сложно. Потому что их мысли отследить довольно сложно. Когда приходилось брать интервью у местных жителей, конечно, я представлялся российским журналистом. Потому что на той территории получить аккредитацию украинским журналистам невозможно. Но никто, слава Богу, никаких справок не требовал.

Например, когда обстреляли Макеевку, я приехал на место обстрела и поговорил с людьми. Кстати, большинство из них были свято убеждены, что всегда происходят обстрелы с украинской стороны. На Радио Свобода мы всегда так и печатали, то есть мы не вырезали эти моменты. И когда мы общались относительно всех моих, так сказать, творческих наработок из «МГБ», я говорю: откройте и посмотрите – если люди считают, что Украина обстреливает, то мы и так пишем, мы так и даем в эфир, мы ничего не меняем. Это здесь и в голосовом варианте, и в тексте. Но представляться приходилось, конечно, российским журналистом. Только таким образом можно работать на этой территории.

– Но какой-то круг людей знало, на кого ты работаешь? Твои тексты читали там друзья, знакомые? Они как-то высказывались по этому? Если я кого-то из этих людей знаю, нет никаких гарантий, что я смогу выдержать то, что со мной будут делать. Поэтому никаких встреч

– Друзья и все знакомые выехали на подконтрольную территорию. Безусловно, оставалось круг людей, которые находились в оккупации, с проукраинскими взглядами. Но специфика существования там такая, что мы с ними лично никогда не встречались. И если даже такие предложения были, я всегда отказывался, потому что это моя личная безопасность, это безопасность тех людей, с которыми я встречусь. Я прекрасно понимал, что если я попаду в такую ситуацию, в которой я, собственно, и оказался, дальше будут пытки. И если я кого-то из этих людей знаю, нет никаких гарантий, что я смогу выдержать то, что со мной будут делать. Поэтому я всегда говорил: друзья, никаких встреч, никаких фамилий, мы общаемся только в онлайн-режиме.

И то, к сожалению, прямо или косвенно, но пострадал человек после того, как меня приняли. Потому что с 11 мая 2017 года мой аккаунт мной не контролировался, но люди продолжали писать мне. То есть задание было следующим, что я должен выкладывать информацию в фейсбук, делать репортажи, звонить маме, друзьям, говорить, что все прекрасно, что все нормально, при этом находясь в подвале.

Более того, я вам скажу, что репортаж для Радио Свобода и для «Зеркала недели» это два текста, один из которых я точно написал, находясь в подвале, а другой – меня фактически вытащили из подвала и увезли в Ясиноватую... Репортаж назывался «Между адом и раем». Я говорил, что если у вас задача меня пока прятать, то я должен передать репортаж, я должен ехать в Ясиноватую, сделать фотографии, затем приехать в Донецк сделать фотографии, написать текст, записать это все на диктофон, при этом должна быть идеальная тишина, как в студии – решайте как хотите. Меня подняли из подвала, в наручниках повезли в Ясиноватую. Я просто показывал пальцем, где останавливаться. Открывалось окно и я делал фотографию, закрывалось – мы ехали дальше. В таком режиме мы сфотографировали всю Ясиноватую.

Потом вернулись в Донецк. Я говорю: надо центр Донецка отснять, я же не могу ходить в наручниках. Мне их сняли. Рядом ходило два сотрудники «МГБ», которые меня чуть не под руки вели. Отснял центр Донецка. Потом мы приехали в «контору» на Шевченко, 26, в помещение «МГБ». И дальше я сказал: мне нужно, чтобы была полная тишина, если вы хотите, чтобы я этот репортаж сделал качественно, и никто ни о чем не догадывался. Меня буквально подняли на ост��последний этаж, исключили даже кондиционер. И вот таким образом я отправил вам репортаж. Мы сейчас тебя спускаем в подвал, у тебя будет целая ночь, создай текст в голове

А насчет «Зеркала недели», то там вообще было критично. Потому что мне это надо было хоть на чем записать, а условия были такие: мы сейчас тебя спускаем в подвал, у тебя будет целая ночь, создай текст в голове, вечером мы тебя поднимем, быстренько накидаєш и все. «Зеркалу недели» нужен качественный аналитический материал. И когда рядом с тобой люди с пистолетами, а сам ты в подвале, то очень сложно сориентироваться. Поэтому я, к сожалению, написал, мягко говоря, не совсем качественный текст. И то, что от меня требовало «МГБ», то я и сделал.

То есть вот эти два текста были созданы прямо там. Потому что шла какая-то оперативная игра. Я не знаю, возможно, они за меня торговались в это время, а может, и нет. Но они заставляли меня делать вид, что все хорошо. Через 5 минут они уже знали, кто она такая. Человек, к сожалению, до сих пор находится в плену

Так вот, возвращаясь к вопросу, что пострадала все же человек – женщина, с которой мы общались на оккупированной территории виртуально. Я не знал, кто она такая на самом деле. Она также писала под псевдонимом. Но после того, как меня арестовали, одного дня она прислала сообщение: «Не буду некоторое время выходить на связь. К сожалению, погиб кум в ДТП». Все. Через 5 минут они уже знали, кто она такая. Человек, к сожалению, до сих пор находится в плену.

– А вот эти репортажи, которые пришлось делать в плену, они как-то пытались контролировать контент? Ты написал все, что хотел?

– Нет-нет. Они прямо говорили: ты пишешь так, как ты писал бы на свободе. Нас вообще не интересует содержание. Мы заинтересованы в том, чтобы никто не знал, что ты у нас, все остальное делай так, если бы ты был на свободе – пиши что угодно.

– Стас, если вернуться к моменту задержания 11 мая 2017 года, как они поняли, что ты – это ты? Они говорили: а, ты Станислав! А как они узнали, что ты – это ты? Мне потом показали фотографию из материала на похоронах «Гиви», где я, собственно, стою на заднем плане. Очень четкая – со спины

– Через рюкзак. До меня они задерживали фактически «повезет-не повезет». А здесь, скорее всего, или точно знали (но я не могу подтвердить, это только мои догадки), что я буду идти вот этому маршруту, что именно там меня можно арестовать, или просто заметив рюкзак. Мне потом показали фотографию из материала на похоронах «Гиви», где я, собственно, стою на заднем плане. И сохранилось фото этого рюкзака. То есть лица они моего не видели. По крайней мере, так они говорили. Были некоторые фотографии. И была вот эта очень четкая – со спины. Все другие – размытые, какие-то детали одежды. Но не больше.

– Имени и фамилии они не знали, судя по всему?

– Сложилось впечатление, что нет. Я был подписан, как Станислав Васин. И поэтому когда он открыл паспорт и сказал: «значит все же Станислав... то Есть они, возможно, рассматривали, что я там Александр, Максим, кто угодно. То есть они по большому счету не знали ни имени, ни фамилии.

Пообщаться в «лайтовому режиме» – это когда просто били дубинкой

– Ты был готов к тому, что тебя задержат? Ты себя готовил к этому?

– Подобные мысли постоянно присутствуют на той территории. Я, собственно, и репортаж в свое время делал о том, как не попасть в подвалы, о технике безопасности на оккупированной территории. Но сказать, что я был готов к этому и был готов к тому, что произошло сразу, буквально в первый же час – то, конечно, нет. До этого подготовить могут, наверное, только каких-то спецназовцев. А гражданским быть готовым к этому нельзя.

– Было ли у тебя ощущение, что за тобой следили, «пасли», возможно, для того, чтобы ты вывел на кого-то еще?

– Объективных причин говорить так нет. Субъективные были. Но надо понимать, что у человека, который занимается журналистикой с проукраинскими взглядами на оккупированной территории, так или иначе все равно развивается какая-то часть паранойи. Главное – отслеживать, чтобы это не стало тенденцией. Поэтому я говорю: объективно, чтобы я кого-то или что-то замечал, чтобы следили за мной – нет. Хотя я постоянно оглядывался, старался вести себя более-менее осмотрительно. Но субъективно психологически – это, конечно, очень сильно всегда давило на меня. И даже когда я выезжал на подконтрольную территорию буквально на день-два, колоссальная разница чувствовалась. То есть психологически бремя просто обвалювався с плеч. Только въезжаешь – все по-новому начинается.

– За что тебя задержали, как ты думаешь? Например, Олега Сенцова в Крыму – там понятно, за политическую позицию. Он был участником Євромайдану. Твои тексты почитать – у тебя нет этой политической позиции. Иногда намекаешь, что ты думаешь. Ты просто описывал то, что там происходит.

– На самом деле, они нашли большое количество так сказать «преступлений» с точки зрения «уголовного законодательства» «ДНР». То есть формально уголовных статей у меня 7. Первая – это «шпионаж». Ее вообще не берем во внимание. А остальные шесть, как раз связаны с моей публицистической, журналистской деятельностью. Например, написал слово «ДНР» в кавычках – статья. Они все это отправляют на «лингвистическую экспертизу», так это называется. Далее «эксперт» дает оценку этим текстам и находит, например, что кавычки в слове «ДНР» означают, что я отрицаю «государственный суверенитет» «ДНР», во-первых; во-вторых, публично призываю это делать других людей; в-третьих, все, кто со мной связан, эта журналіська сообщество сразу становится «экстремистской», а значит, я являюсь еще и участником «экстремистской организации», а сама публикация – это отдельно идет «экстремизм». «Екстремістка организация», «экстремизм», «оскорбление» каких-символ��в «ДНР». Одним из «символов» оказался Захарченко. Я обидел «символ» – это тоже статья

То есть «екстремістка организация», «экстремизм», «оскорбление» каких-то символов «ДНР». Одним из «символов» оказался Захарченко. То есть я иронично высказался о нем в одной из своих публикаций. Оказалось, что он еще и является «символом» «ДНР». Я обидел «символ» – это тоже статья.

То есть здесь достаточно много чего нашли, чтобы человеку сломать жизнь. Причем, я довольно откровенно всегда говорил со следователем. Наши разговоры проходили в таком неформальном режиме, что называется, «не для протокола». И спрашивал его относительно этих кавычек. Говорю: хорошо, у меня есть статья «шпионаж», санкция статьи от 10-и до 20 лет – она перекрывает все, дальше может быть «убийство», все, что угодно (за убийство дают 7-8, за «шпионаж» – от 10-ти), по большому счету то, что вы мне приписываете, то есть «экстремизм», кавычки – это уже для меня не имеет значения...

– Зачем вы это делаете, так?

– Я тоже задавал этот вопрос. Ответ примерно такой: ты не понимаешь системной работы, мы работаем системно, есть такое задание – мы его выполняем. Ладно. Я говорю: хорошо, допустим, вы взяли человека только через публицистические статьи и не было бы у нее статьи «шпионаж», неужели вы сломали бы ей жизнь, дали 5-6 лет за то, что она написала слово «ДНР» в кавычках при том, что Российская Федерация всегда добавляет перед «ДНР» «самопровозглашенная», то есть вас официально не признают даже в России, а здесь вы приписываете уголовные статьи за то, что человек в кавычках написала слово. Ответ был такой: те, кто пишет слово «ДНР» в кавычках, в них, как правило, мы находим обязательно «шпионаж».

– А по факту «шпионажу» они открыли так называемое «уголовное производство» – что имели в виду? То есть это не застенок, даже вид из окна – деревья, люди стоят на остановке. И ничего не предвещало, что сейчас что-то подобное начнется, очень серьезное и жестокое

– Имели в виду исключительно то, что давали подписывать. И все. Здесь следует вернуться к вопросу о пытках. Потому что сразу после того, как меня привезли в «контору», где-то полчаса мы пообщались, как я понял, это в «лайтовому режиме», когда просто били дубинкой. Впоследствии надели мешок на головуі повели уже в соседний кабинет... Это происходило не в подвалах, это происходило не в «Изоляции», что также у меня вызвало определенный шок и диссонанс. Меня завели, сняли пакет с головы. Это обычный кабинет, нормально оборудован. То есть это не застенок, даже вид из окна – деревья, люди стоят на остановке. И ничего не предвещало, что сейчас что-то подобное начнется, очень серьезное и жестокое. Зашли три человека. То есть меня туда завели трое «оперативных сотрудников» из «контрразведки», они в штатском были, без балаклав, а потом зашли три человека в спортивных костюмах и балаклавах. Им сказали, что это «агент разведки». Они говорят: агент разведки – что с ним возиться, давайте ему голову отрубим и... выбросим. В такие моменты очень важно эмоционально держать себя в руках. «Отрежем голову и выбросим...» – это психологическое давление

В такие моменты очень важно эмоционально держать себя в руках. Потому что, например, уже понимаешь, что люди, которые меня окружают, в балаклавах. Уже это одно говорит о том, что убивать меня не собираются. «Отрежем голову и выбросим...» – вот это начинается психологическое давление. Но даже за такими деталями, если их уметь замечать, успеть заметить – это очень важно.

А дальше присоединены провода... Пытки – это целый комплекс мероприятий. Они не сводится только к физическому воздействию, больше даже психологически давят. Но в основном они используют электрический ток. Присоединены провода к различным частям тела. Как мне потом говорили, меня допрашивали в простейшем варианте. Это действительно так. То есть привязывают провода до пальцев и до ушей, как в моем случае. Людям приходилось проходить через более жестокие вещи, то есть провода бросали и на гениталии, и в задний проход вставляли, иногда делали так называемое «стерео», то есть четыре провода, а не два – два на пальцы, а два к вискам, обматываются мокрой тряпкой. Тогда ощущения совсем другие. Если вам нечего ответить на их вопросы, ни в коем случае нельзя придумывать. Организм кричит: сделай что угодно, только это закончилось бы. Ни в коем случае нельзя называть фамилии, которых не существует, потому что дальше вы заплутаєтесь в деталях

Собственно, допрос начался с вопроса, кто связной. Это было очень проблемный вопрос. Потому что никакого связного не было. И мне очень долго не верили. И вот здесь наступает очень важный момент, в котором я, слава Богу, сумел сразу сориентироваться. Если вам нечего ответить на их вопросы, ни в коем случае нельзя придумывать. То есть вас бьют током, там был огромный тесак, который оказался тупым. Потом, когда мне обещали отрезать часть носа, чиркнули – я понял, что лезвие тупое. Это больше для того, чтобы психологически запугать. Тем не менее, огромный тесак, которым вас бьют, просто удары в затылок, ток... И организм кричит просто: сделай что угодно, только это закончилось бы!

Когда они задают вопрос: кто связной? А связного нет. Ни в коем случае нельзя придумывать, называть фамилии, которых не существует, потому что дальше вы просто запутаетесь в деталях. И когда будут спрашивать адрес этого человека, как она выглядит, где она находится, будете путаться. Они будут думать, что этот человек существует, но вы не хотите дальше откровенно с ними об этом говорить. Это просто как пример – когда спрашивают что-то, что не имеет к вам отношения. Поэтому лучше перетерпеть эту боль.

Я правильно понял. Я настаивал, что никакого связного нет, мне нечего им розповісты. Так, пытали достаточно долго. Но, по крайней мере, они поняли, что мне не о чем рассказать. Все вот так происходило. В результате я просто подписал бумаги, которые требовали, чтобы я подписал, программы моей псевдодіяльності. И потом меня уже под вечер отвели в подвал на Шевченко, 26 в этом же помещении.

– Как долго ты там пробыл?

– В этом подвале – 1,5 месяца. Потом месяц в подвале «Изоляции», 27 месяцев – в камерной системе «Изоляции». Потом ИВС, СИЗО и колония №32. После чего меня и уволили.

– Что-то вроде «суда» было?

– «Суд» состоялся за день. У меня два «приговоры». Первый «приговор» был 5 августа, а второй – 27-го или 28-го. Оба – 15 лет. При чем, они сами не знают, это 30 лет, или 15. Я напрямую задал этот вопрос «судьи»: сколько мне в результате дали: 30 или 15? Она ответила что-то вроде: если будут расхождения в вопросе реализации «приговора», будем смотреть. И ушла. Я спросил у конвоя: так все таки 30 или 15? Говорят: мы не поняли. Когда я попал на зону, они дали запрос. Они также не понимают, сколько мне дали: 15 или 30? Сделали запрос в какой-нибудь районный суд, сколько все же Асееву сидеть? Районный суд прислал: мы не знаем, это должны разъяснять компетентные органы, которые выносили приговор – обращайтесь в апелляционную палату».

«Суд» прошел за один день. Нас готовили к обмену. Это был август 2019 года. «Судили» всех очень быстро. По большому счету, на второе заседание мне даже не дали «обвинительного акта». То есть я приехал, а «судья» говорит адвокату: ознакомлен с обвинительным? Тот на меня смотрит. Я говорю: не ознакомлен. Не ознакомлен – как мы будем проводить заседание? Мы не можем проводить. Он говорит: Асеев должен идти на обмен – мы же не можем переносить уже на сентябрь, потому что обмен готовился вот-вот, в конце августа. Она говорит: хорошо, возьмите хоть дело прочитайте. Вот так открыла. Мне передали через клетку. Я говорю: это формальность, для меня она не имеет значения. Все равно пролистайте. Я посидел, 5 минут полистал дело, отдал. Вы соглашаетесь с «обвинением»? Согласен. Все: 15 лет. Спасибо.

– А почему ты сказал «согласен»?

– Потому что говорить, что не согласна, смысла никакого. Во-первых, это может повлиять на обмен, во-вторых, это значит, что нужно отправлять дело на доследование. Если это дорасследование, то снова приезжают «опера» и начинается все сначала.

– Ты рассчитывал, что тебя обменяют?

– Да, конечно.

– А как у тебя появился адвокат? Это бесплатно или нет?

– В «МГБ» по делам «шпионаж», «диверсионная деятельность», «терроризм», то, что называется «политические статьи», вхожи всего несколько человек, четверо или пятеро. Все они вообще ничего из себя не представляют как адвокаты. Они не влияют никак на дела, о чем говорит сам «следователь». Адвокат сидел, молчал, молчал, а потом говорит: 13. Я говорю: в смысле 13? 13 лет дадут. Я говорю: так вы – прокурор или адвокат?

А адвокат? Я впервые его увидел, когда меня познакомили со «следователем». Собственно, он первым мне и озвучил мой приговор. То есть «следователь» его знакомил со мной, он рассказывал о сути моего дела. Адвокат сидел, молчал, молчал и молчал, а потом говорит: 13. Я говорю: в смысле 13 – что это такое? 13 лет дадут, 14. Я говорю: так вы – прокурор или адвокат? «Следователь» молчит, а вы мне уже приговор выносите. Адвокат ни на что не влияет. На будущее людям, которые оказываются в похожей ситуации, я хочу сказать, что действительно деньги там тратить нет смысла на адвокатов. Эта система вообще не работает. Это ноль целых ноль десятых.

«На самом деле сильные – родные, а мы сильные через обстоятельства»

– А что было, возможно, самым тяжелым, самым страшным за все это время, когда ты 2,5 года находился в заключении?

– Самое трудное – это первые сутки в подвале на Шевченко. Не потому, что меня только что пытали, а потому, что я понимал, что сейчас будет очень тяжело моим родным, моей маме. Осознание того, что ей сейчас будут врать и говорить, что меня здесь нет, что он неизвестно где, что он просто пропал, а я здесь, и она будет сходить с ума... Зная характер мамы, насколько она человек емпатична, она очень будет переживать. Вот это было самым сложным. Я ее увидел впервые, уже когда находился в «Изоляции». Меня привезли в «контору», знакомили со следователем, это было вторая встреча со следователем, пришла мама. Тогда, конечно, мне уже стало намного легче, когда я ее просто смог хотя бы увидеть физически. И она на меня посмотрела. В родных больший простор для того, чтобы где-то махнуть рукой, опустить руки, но они этого не делают

Первая мысль – это, конечно, о родных. Им в подобной ситуации самое сложное. Мне приходится довольно часто слышать, что вы очень сильный человек, вы прошли через многое. На самом же деле там не было выбора – быть сильным или слабым. Если ты слаб, люди там не выживают – или сходят с ума, или самоубийцы, или их просто доводят до уровня растений. Быть сильным или слабым – там так вопрос не стоял. Там приходится быть сильным. А вот родным, которые здесь, на подконтрольной территории или даже там в оккупации, но на свободе, у них больший простор для того, чтобы где-то махнуть рукой, где-то, возможно, даже проявить слабость, где-то опустить руки, но они этого не делают. И они настоящие герои, они очень сильные люди. А мы сильные, возможно, через обстоятельства.

– Как мама прошла этот период?

– Очень сложно. Она вообще первый месяц сидела на уколах. Похудела на 10 килограммов. Полная депрессия. Не общалась даже с ближайшими родственниками. Катастрофически она переживала все эти моменты. Но с каждым следующим месяцем после того, как мы уже увиделись, ей все же стало известно, где я, то немножко полегчало. Но опять же, очень сложно психоло��ічно женщине преклонного возраста все это переносить.

– Как она узнала, где ты?

– В конце концов, «МГБ» дало официальный ответ о том, что я в них. Но перед этим со стороны украинских СМИ, со стороны моих друзей здесь шумиху подняли, прямо сказали, что я в подвале без каких-либо подтверждений на тот момент. И маме дали понять, что с вероятностью 99% я действительно там, хоть официально и не было подтверждено. А потом, когда в «МГБ» уже официально подтвердили, она поняла, где я нахожусь.

– Стас, было много дискуссий относительно того, стоило называть твое имя в свободной Украине. Твой однокурсник Егор Фирсов назвал твое имя, и в «Зеркале недели» появился текст «Земля Стаса» о том, что тебя задержали. Это помогает? Этот шум помог тебе?

– В моем случае безусловно. Это все сыграло в позитив. Но это вопрос неоднозначный. То есть в моем случае это сохранило и здоровья, и потом ко мне было особое отношение в «Изоляции» – намного лояльнее, чем к тем, в отношении кого не было такой информационной поддержки. Информационная поддержка после того, как стало понятно, что человек попал в эту систему надолго – сверхважная, даже принципиально важна

Но, с другой стороны, сразу, в первые несколько суток ,возможно, не стоит этого делать. Потому что все же существует небольшая возможность, что каким-то образом договорятся, и частно человека все же оттуда вытащат. Она мизерная, эта возможность. Но в первые сутки, наверное, не стоит. А вообще информационная поддержка в дальнейшем – уже после того, как стало понятно, что человек попал в эту систему надолго – сверхважная, даже принципиально важна.

– Когда ты говоришь о том, что в первые несколько суток можно договориться в частный способ, что ты имеешь в виду? Это выкупить человека за деньги? Или как?

– В 2016 и в 2017 году это еще было возможным. Хотя в случае с «МГБ» решить вопрос за деньги гораздо сложнее. Потому что за ними стоит ФСБ. И они не решаются в обход них действовать – сами потом могут оказаться в подвале. Если это уже задействовать на уровне ФСБ, каких-то договоренностей, там могут быть и политические моменты, и финансовые. То есть да, теоретически это возможно. Но опять же, нужен высокий уровень выхода на этих людей. А в большинстве люди, которые туда попадают, конечно, этого уровня не имеют. И здесь как раз важна информационная поддержка сразу, чтобы человеку хотя бы сохранить здоровье, а возможно, и жизнь.

«В тюрьмах сидят и россияне – они никому не нужны»

– Ты говоришь, что «МГБ» связана с ФСБ. Можешь подробнее – что ты об этом знаешь?

– Они никогда этого не скрывали. И в частных разговорах это все время прослеживалось. Относительно того, чтобы решить вопрос за деньги, то же самое говорили. Разговор был такой. Она состоялась, наверное, в сентябре – со «следователем». Он сказал: если ты заметил, у нас решить за деньги ничего здесь нельзя. Я говорю: во-первых, у меня есть другая информация, все же наглядно видел примеры людей, у которых получалось что-то, очень редко, но получалось решать; во-вторых, вы же «дочернее предприятие» ФСБ, поэтому, разумеется, вы немножко побаиваетесь своих кураторов. На что он сказал: на самом деле «МВД ДНР» также «дочернее предприятие» ФСБ, но там все решалось за деньги, так и решается, а у нас в «конторе», в «МГБ», мы деньги не берем. То есть даже такая простая беседа.

Все, кто хоть немного имеет отношение к этому конфликту, прекрасно понимают, что такое «МГБ», и что за структура за ними стоит. Вся система политическая, военная, спецслужбы курируются ФСБ и советниками из Москвы. Это понимают все. Так, политические реалии на сегодня таковы, что об этом они не могут сказать открыто. Но даже в подобных частных разговорах этого никто не скрывает. Потому что люди, тем более журналисты, которые имеют отношение к этому конфликту, прекрасно понимают, с кем они имеют дело.

– Ты лично русских встречал? Россиян большое количество со стороны заключенных. К ним безразлично всем. Мы хотя бы по обмену выходим, а эти люди просто там сидят, они никому не нужны

– Да. Со мной общался на тот момент «заместитель министра» «МГБ». Этот человек – россиянин. А вообще, большое количество россиян была в «Изоляции» со стороны заключенных. То есть их там пачками сажают. В этом смысле к ним никакой лояльности. Наоборот, скорее к ним относятся с особой злостью. Потому что есть такое ощущение, что Россия их бросила, и когда туда попадают россияне, которые приезжают еще как «добровольцы», им прямо говорят: вы что, не понимаете, куда вы приехали? Ладно, там 2014 год, 2015 год, а сейчас, 2017-й, 2018-й – зачем ты сюда приехал? Также им «навешивают» часто и «шпионаж», но в основном – хранение оружия. Так что СИЗО забиты, в том числе, и гражданами России, к которым безразлично всем. Казалось, полностью подконтрольная России территория, но решить с ними вопрос еще сложнее, возможно, чем с нами. Мы хотя бы по обмену выходим, а эти люди просто там сидят, они никому не нужны.

– Ты сколько заключенных россиян встретил?

– Около десяти.

– Это так называемые «добровольцы»?

– Да.

– Стас, а те люди, которые пытали, которые «судили», которые сажали, как ты их охарактеризовал бы? Это садизм? Это идеологические люди? Это люди, которые запутались? Зачем они все это делают? «Судьи» – картонная декорация. Человек получает зарплату, пришла, отработала, ушла. Она даже не вникает в суть дела

– Те, кто пытал и «судили» – это совершенно разный психологический склад. «Судьи» – это просто картонная декорация, формальность. Человек получает зарплату, пришла, отработала, ушла. Она даже не вникает в суть дела. Даже и говорить нет о чем. Просто зарплата, просто такая позиция приспособленца – на сегодня. Там уже на завтра, наверное, никто не смотрит. В «МГБ» говорять, что да, мы катуємо, но для того, чтобы максимально ускорить процесс. А вот то, что происходило в «Изоляции» – отдельный разговор. Там люди получают от этого удовольствие

Дело в том, что пытки, которые происходят в «конторе» на Шевченко, 26, – это пытка, как они называют, «оперативной необходимости». Пытки, которые происходят в «конторе», сказать, что люди там получают удовольствие – я этого не заметил. То есть они поймали человека и пытаются выжать из нее максимум информации, максимум «пользы», скажем так, в течение первых суток. Они говорят, что да, мы катуємо, но катуємо для того, чтобы максимально ускорить процесс для самих себя. А вот то, что происходило в «Изоляции» – это вообще отдельный разговор. И там – да, там люди получают от этого удовольствие.

– Это как современный концлагерь? Чтобы наши слушатели, зрители понимали, что это.

– Есть такое название, с которым у меня также были проблемы. Потому что я на самом деле впервые о нем услышал... Игорь Козловский (ученый, преподаватель, освобожден во время обмена 2017 года – ред.) назвал это место концлагерем.

Однажды открылась камера в «Изоляции»... Когда открывается камера, мы должны развернуться к окну, хотя оно закрашено, там ничего не видно, натягиваем пакеты на голову, руки за спину, стоим. Я слышу такой разговор: ну что, загнать тебя, падаль, под нары? Нас там четверо. Но с учетом остального контингента, который там находится, – офицеры вот этих корпусов – я так понимаю, что обращаются именно ко мне. Хотя я не вижу. Стою и молчу. Мне говорят: что ты молчишь? Я спрашиваю: вы ко мне обращаетесь? Он говорит: до тебя! Ты, говорит, Козловского знаешь? Я говорю: знаю. Ну вот, он сказал, что у нас тут концлагерь. А ты вообще был в концлагере? И разговор так и продолжалась. Меня не трогали, но в такой жесткой форме поговорили. Только тогда я понял, что Игорь Анатольевич дал какое-то интервью, где назвал это место концлагерем. Человек уже все подписала, на все согласилась, но с ней продолжают издеваться просто потому, что они могут это делать, просто потому, что за ними стоит ФСБ

Место очень специфическое. Наверное, сейчас о нем говорить не время. Вообще, если брать во внимание вопрос безопасности моей семьи, которая находится там, скорее всего, относительно «Изоляции» максимально безопасный вариант рассказа будет в виде книги. Но люди, которые делают это, они делают это не за «оперативной необходимостью», даже если мы возьмем эту фразу на вооружение с Шевченко, 26 – то есть человек уже все подписала, она уже на все согласилась, уже идет «следствие», но с ней продолжают издеваться просто потому, что они могут это делать, просто потому, что за ними стоит ФСБ.

И вообще они прекрасно понимают, что ни СБУ, ни разведка, а тем более какая-то ОБСЕ, ООН и правозащитные организации до них не дотянутся. И они могут это делать. И позволяют себе это делать. Это была форма развлечения или самоутверждения... Я уже не знаю. Там на самом деле можно диссертацию по психиатрии защитить относительно того, что там происходило, кто эти люди. Вот там – да, там определенный круг садистов собралось. И место, в которое, конечно, лучше не попадать.

«Человек, который занимается спортом в таком месте, уже не имеет намерения покончить жизнь самоубийством»

– Ты можешь описать свой распорядок дня? Ты сидел в разных местах. Но, возможно, есть что-то общее. Чем ты там занимался?

– На Шевченко, 26 – там подвал. Это камера где-то 2 на 5 метров. Сырость. То есть там в июне из рта шел пар. Очень темно, плохое освещение. Там два вида ламп. Одна обычная, а другая похожа на кварцевое освещение, его включают вечером – там вообще все тускло, на стенах плесень. В шесть подъем. Нас выводят в туалет буквально на две минуты. Туалета там никакого нет. За маленькой потребности можно сходить в бутылку, за большой – терпите или к вечеру, или люди в пакетики ходили сразу в подвале – их не выводили специально. В шесть выводят в туалет. То есть ты берешь эту бутылку с мочой, при чем, надевают наручники сзади, то есть ты имеешь ее сзади взять. Надевают мешок на голову, руки заламывают. И таким вот образом тебя ведут в туалет. Там тебя распаковывают, снимают наручники, заводят на 2-3 минуты. Все то же повторяется и ты идешь обратно. То же самое вечером. 4 метра – я пытался даже бегать. Я выбрал себе маршрут в виде восьмерки, чтобы бегать не совсем 2 секунды от стены до стены

В течение дня там в принципе можно было лежать, если было на чем. У некоторых были просто двери. У меня стоял небольшой топчан, как в больницах можно встретить. Там ни подушек, ничего. Вместо подушек были баклажки. Когда я немного отошел от пыток, то небольшое пространство, 4 метра – я пытался даже бегать. Я выбрал себе маршрут в виде восьмерки, чтобы бегать не совсем 2 секунды от стены до стены, а кругами. Это психологически очень сильно помогает, потому что спорт в тех местах крайне важен. Это, во-первых, проекция на будущее. Человек, который занимается спортом в таком месте, уже не имеет намерения покончить жизнь самоубийством. Она видит хоть какое-то будущее. Плюс просто поддерживать себя в форме. Хоть какое-то элементарное здоровье. При том, что там питание почти нулевое. Книг там не было. Потом мне уже передали пару штук через две недели из соседних камер. Можно было читать, но очень плохое освещение.

В «Изоляции»... Скажу в общем. Там распорядок – также в шесть подъем, в десять отбой. А то, что происходит в течение дня, зависит от того, в какой камере вы находитесь. В каждой камере своя отдельная жизнь и свои отдельные правила. Поэтому здесь что-то общее выделить очень сложно. Есть люди, которые могут спокойно лежать и читать книги, а есть люди, которым даже сидеть было запрещено, то есть они просто стояли, как свечи. Вдин время нельзя было садиться на нары, можно было сидеть только за столом. Потом за стол нельзя было садиться, все просто стояли и ходили. Потом вроде разрешили сидеть на нарах, но не разрешали ложиться.



– А кто эти правила устанавливает?

– Администрация и те люди, которые с ней сотрудничают, из среды заключенных. Есть общие правила администрации, а есть те, кто к ним приближенные. И они уже издеваются на свой выбор, то есть я хочу, чтобы сегодня было так, а завтра будет так. Есть общие правила администрации, а есть те, кто к ним приближенные. И они уже издеваются на свой выбор

В СИЗО, наверное, самый простой распорядок, наиболее комфортный. Там по большому счет нет ни подъема, ни отбоя. То есть можно постоянно лежать, отдыхать, спать. Прогулка – час. В «Изоляции» сначала нас вообще не выводили. Через месяц сделали дворик для прогулок и выводили за 5-7 минут.

А в лагере, уже в колонии №32 распорядок такой: также подъем в шесть, отбой в десять. Зарядка утром, довольно лояльная. И целый день можно делать что угодно – читать, смотреть телевизор. Там есть украинские каналы. Ребята занимались спортом, даже бегали, там локальный пространство – можно бегать. Там нормально по сравнению с другими местами.

Показывают презентацию и говорят: ты писал эту книгу, «В «Изоляции»?

– Стас, в 2018 году мы издали книгу. Это не только репортажи, которые ты делал для нашего проекта Радио Донбасс.Реалии, но и для «Зеркала недели», «Украинской правды», издания «Український тиждень». Они разноплановые, ты можешь работать в разных жанрах. Ты знал о том, что издали эту книгу?

– Да, я знал.

Наверное, надо начать с моего голодания. В какой-то момент мое психологическое состояние приблизился к тому, что я уже физически не мог находиться в этом месте. Меня на то время не трогали. Но просто сам факт того, что я там, я все вижу, что происходит вокруг меня, я понимал, что еще немного – и сорвусь. Я в очередной раз сказал «следователю» об этом, в очередной раз написал заявление с просьбой, чтобы меня перевели в СИЗО. В очередной раз мне просто рассмеялись в глаза и сказали, что никто никуда тебя не будет переводить – относительно тебя лично распоряжение «министра». Я уже физически не мог находиться в этом месте. Понимал, что еще немного – и сорвусь

Это была последняя моя встреча с мамой. Встреча, которую официально разрешили. Я понимал, что последний способ что-либо изменить – это, наверное, уже только объявить голодовку, полагаясь на поддержку мамы, которая меня не бросит. Все равно все это разойдется на подконтрольную Украине территорию. Поэтому, когда я встретился с мамой в присутствии «следователя», сказал: если вы меня не переводите (у меня были еще проблемы со здоровьем, а там и лекарств как таковых нет), я в таком случае объявляю голодовку. У мамы сразу истерика. У «следователя» также. Он начал на меня кричать, что у меня сейчас через тебя будут огромные проблемы с руководством. Я говорю: меня это вообще меньше всего волнует. Я уже 1,5 года нахожусь неизвестно где, на какой-то военной базе, на каком основании вы меня там держите.

Словом, меня вернули обратно в «Изоляции», провела беседу администрация. Физического воздействия не было, просто мне начали говорить, что умереть мы тебе здесь не дадим, самое приятное, что здесь с тобой будет, то это будем тебе через глотку заливать принудительно еду, а то и просто обколемо тебя какими-то специальными препаратами, а если в СИЗО попадешь обколотий, там тебя в специальную камеру посадят в наркоманов – и все в подобном духе.

Ребята, которые сидели со мной, сказали: информационно ты уже выполнил свое задание, сейчас с той стороны поднимется шумиха, тебя будут поддерживать, начни кушать, какая разница. Я сказал, что если я сейчас начну есть, то меня тут будут смотреть, как на клоуна, и в следующий раз, если возникнет какая-то более жесткая ситуация, когда, возможно, придется, включительно с какими-то суицидальными моментами... Потому что в «Изоляции» ситуация круглосуточно была критической – неизвестно, что с вами сделают сегодня ночью. И всегда все держали такие вещи в голове. Что делать, если со мной будут делать вот это? Поэтому я сказал, что ко мне должны относиться серьезно, понимая, что если я сказал, что голодаю, я голодаю, я вообще ничего не ем – пью воду, но не им. Зашла администрация и сказала: вы знаете ситуацию с Асєєвим, словом, пока он не начнет есть – не ест вся камера

И через 5 дней я уже не смог выходить на прогулку, уже начали неметь ноги, почки болеть, началась рвота желчью. Зашла администрация и сказала: вы знаете ситуацию с Асєєвим, словом, пока он не начнет есть – не ест вся камера. 11 человек! Всех забирают на работы очень тяжелые, практически и так не кормят, какие-то крохи дают. Конечно, я не могу их оставить без еды. Прошу: переведите меня в одиночку, в карцер или в подвал. Нет, говорят, у нас здесь сидят люди, всем надо кушать, но поскольку ты находишься именно в этой камере, то не ест именно эта камера. Собственно, голодовка подобным образом и прекратилось.

Но с украинской стороны об этом не знали. И, похоже, на «МГБ» давили. Им надо было «закрыть со мной вопрос». И в этот же момент происходит презентация книги. Меня привозят из «Изоляции» в «контору», показывают эту презентацию и говорят: ты писал эту книгу? Объяснили мне содержание. Я вижу только название «В «Изоляции».

– Презентация книги состоялась в фонде «Изоляция», в их помещении уже в Киеве.

– Я говорю: нет, не писал, такой книги у меня нет. Они говорят: видишь, а выдали книгу, которую ты не писал. Я спрашиваю, что за книга. И со временем понимаю, что это компиляция текстов статей, которые я и создал. Я говорю: в этом смысле, конечно, писал – вы же не объяснили, что это за книга. Дальше мне начинают рассказывать, что ее продают по 150 г��ивень, что я ни копейки с этого не получил, что на мне пиарятся, наживаются. Ну и все в таком же духе.

И снова давление. Говорят: нам надо с тобой закрыть вопрос и о голодовке, и относительно этой книги – сейчас будешь давать интервью. Я понимаю, что у меня там мама, если сейчас выйдет какое-то интервью, где я рассказываю, который я «шпион», а мама находится в окружении пророссийских людей, я не знаю даже, как она будет ходить на работу. Потому что критическое мышление этих людей почти на нуле. То есть там дальше телевизора никто не смотрит. Я, конечно, отказываюсь. Меня не интересует, что я там скажу. Меня интересует моя мама. Я понимаю, что, попав сюда, на эту территорию, я всегда это смогу объяснить, но пока мама там, как объяснить ей, всем тем людям, которые будут косо на нее смотреть?

Они говорят: нас это не интересует, если ты сейчас откажешься, мы тебя не будем менять принципиально – будешь сидеть 15 лет. Я говорю: хорошо. Они посидели, посидели и говорят: мы тебе сейчас вернем в «Изоляцию» и относительно тебя будут «особые инструкции», мы устроим тебе веселую жизнь. Также не помогло. И дальше они уже прямо говорят: ладно, тогда у тебя здесь есть мама, мы сейчас к ней отправим группу людей, которые с ней «поработают» так, что она сама тебя будет уговаривать на это интервью. Ты знаешь, поедем не мы, а те, кто умеет «уговаривать». «Ваше заявление дошло до «господа бога», но для вас это сыграло в негатив»

Меня возвращают в «Изоляцию». Я пишу два заявления на имя их «министра» и «УСБ». Потому что они ссылались именно на «министра», сказали: нам «министр» дал «зеленую» относительно тебя, только ты бы дал интервью. Я пишу, что меня шантажируют безопасностью моей семьи, в частности мамы, ссылаясь на ваше имя – просьба каких-то мероприятий. Через два дня приезжает человек в балаклаве – кстати, российский полковник. Он уже потом допрашивал меня в другом деле. И говорит дословно следующее: «Ваше заявление дошло до «господа бога», но для вас это сыграло в негатив». «Господь бог», я так понимаю, для них это «министр». Делайте то, что вам говорят, пока к вашей матери никто не ездил. Чем быстрее вы дадите интервью, тем быстрее это закончится.

Потом просто через несколько дней приехали люди, которые записали видео, как я им какую-то гречку, которой мы не видели уже пол года в «Изоляции». Там даже специально для меня сварили куриные крылышки. На видео это, наверное, все незаметно.

– Это было в «Изоляции»?

– Это было в «Изоляции», но не в той камере, в которой я сидел, а в соседней.

И потом все это вставили в общее интервью с Сладковим, на которое меня вывезли в библиотеку Крупской.

– Текст тебе писали, что говорить, как говорить?

– Нет, текст не писали. Меня проинструктировали, какие моменты я должен озвучить, а какие – нет, и все. То же самое, что было при встрече с ОБСЕ. Они говорили за два дня до встречи с ОБСЕ – опять приехала «контрразведка», опять сказали, что у меня здесь мама, и снова сказали, что я должен говорить, а что говорить не надо. Относительно ОБСЕ... С их стороны не прозвучало вопросов ни о голодовке, ни в отношении моей семьи, есть угрозы, нет, ни в отношении пыток

Относительно ОБСЕ вообще большие вопросы. Ладно я, но с их стороны не прозвучало вопросов ни о голодовке, ни в отношении моей семьи, есть угрозы, или нет, ни о пытках. Они даже не знали, где я нахожусь. Я прошу господина Фриша: помогите мне перевести в СИЗО. А он мне говорит: а вас что, сюда привезли, а не привели? Я говорю: нет, я нахожусь на базе «сил спецопераций» «МГБ», называется «Изоляция», адрес такой-то, я нахожусь не здесь, переведите меня сюда.

Я еще попросил написать письмо президенту. На что они вообще сказали такую замечательную фразу: мы можем его в принципе передать, но мы не знаем, что с вами будет здесь, мы не можем гарантировать вашей безопасности после того, как мы это сделаем. Сразу возникает вопрос: а что со мной будет, если я начну рассказывать о пытках, об угрозах семье, вообще для чего тогда эта встреча нужна с ОБСЕ? Вы на меня посмотрели, я на вас, никто ничего не решил, вы не гарантируете ничего и поехали.

– Для них было важно, наверное, увидеть, что ты жив, просто, здоровый.

– Наверное, только для этого.

– Тебя порадовало, что выдали книгу? Вообще было что-то положительное? Это цинично звучит, но какие-то хорошие эмоции там?

– Конечно! Во-первых, я понял, что меня не просто не забыли, а поддержка находится на очень высоком уровне, и информационная в плане коллег из СМИ, и на политическом уровне, и общественных организаций. Конечно, для меня это было очень важно. И в принципе, на каком-то этапе я знал про все эти моменты. Потому что с какого-то момента у нас в «Изоляции» удавалось ловить украинские частоты, и некоторая информация все же туда поступала. То есть радио там было разрешено.

– А наше радио удавалось там слушать?

– Да, я слышал. Я слышал и поздравления с днем рождения... Было очень приятно на самом деле. В том месте это очень важно. Это фактически единственное, что есть в том месте из положительного – услышать, что о нас не забыли.

– Творческие планы сейчас уже какие-то есть?

– Безусловно. Как раз относительно «Изоляции» будет отдельная книга, отдельная работа. Потому что я обязан это сделать. Я обещал многим людям рассказать про это место. Безусловно, будут и частные разговоры с людьми, которые напрямую могут хоть как-то повлиять на то, чтобы это место исчезло. Но это частные моменты. А о творческих, то я думаю, что в ближайшем будущем я напишу художественную работу о это место. А так, в принципе, дальше я еще не заглядывал. Потому что даже психологически еще полностью не восстановился. Нет какой-то конкретной картины будущего.



«Надо услышать хоть какие-то вменяемые комментарии от СБУ, как сюда вернулись причастны к преступлениям»

– Состоялся большой обмен, в результате которого ты вышел на с��обода конце года. Много кто остался там. Мы знаем их по именам. Родственники знают, что они там. Но группировка «ДНР» не подтверждает их. С твоей точки зрения, почему кого-то не подтверждают, не отпускают? Там имеют значение «спецслужбы», имеют значение политики, имеют значение деньги, имеет значение криминал. По каждому человеку ведется очень большая работа

– Это всегда очень индивидуально. Обмен – это целая мозаика. Там нет человека, который решает конкретно по всем вопросам. То есть одного персонажа нет. Там имеют значение «спецслужбы», имеют значение политики, имеют значение деньги, имеет значение криминал. По каждому человеку ведется очень большая работа. И решает огромное количество факторов. Поэтому сказать, почему остались именно те, а вернулись именно эти, достаточно сложно.

Но есть много вопросов относительно людей, которые вернулись на эту территорию при том, что они напрямую участвовали в тех преступлениях, которые происходили в «Изоляции». Вот как они возвращаются сюда, и как они ходят на свободе на протяжении уже двух лет некоторые, а некоторые вернулись в декабре 2017-го – это также очень большой вопрос. Пока что мы пытаемся его публично не поднимать и хотим решить через соответствующие органы, услышать их комментарии.

– Мы – это кто?

– Это те люди, которые вышли по обмену, из которых, в том числе, издевались вот эти люди. Поэтому мы сейчас пытаемся услышать хоть какие-то вменяемые комментарии со стороны СБУ или прокуратуры, что вообще с ними планируют делать. А если все это будут пытаться как-то «решить», мы, конечно, будем публично поднимать этот вопрос. И тогда, наверное, уже СБУ придется что-то притомне отвечать в отношении этих лиц.

– Что нужно Украине делать, чтобы освобождать пленных? Будешь ли ты как-то этим заниматься? Как можно помочь?

– Только огромное международное давление. Международное давление наших западных партнеров. Относительно меня, то да, безусловно, я буду встречаться с людьми, которые имеют прямое отношение к этих обменов, в том числе с господином президентом. Я ему, надеюсь, обрисую общую ситуацию и по спискам, по тому, как они формируются, кто попадает в эти списки, вообще относительно пленных.

– Как ты узнал о том, что тебя обменяют? Что тебе говорили в этот момент? И как вообще это происходило?

– Уверенности в том, что кого-то из нас поменяют, не было до последнего. Стало это очевидным только тогда, когда назвали вот в этой «локалке» на 32-й зоне. Вывели весь барак и назвали 30 человек, которые должны идти в оперчастину подписывать документы. Стало понятно, что именно эти люди и пойдут на обмен, потому что сейчас будут согласовывать формальности. Вот тогда стало понятно. А до последнего момента никто не мог быть уверен, что он попадет на обмен.

– Ну и сам обмен как проходил для тебя, твоими глазами?

– Нас просто вывели утром из барака, потом отвезли на атвозаках на КПВВ. Очень долго мы просидели в самих машинах. Там очень холодно. В туалет практически не выводили, также с этим большие проблемы были. Организовано это было там, мягко говоря, не очень. А потом просто вывели и поменяли. Все, что вы видели на видео.

– Было приятно видеть, что ты улыбался во время обмена. Спасибо тебе.